Ровнин. Тетралогия (СИ) - Васильев Андрей - Страница 175

– Уж поверь, таких хватало. Крепка связь народов, русский с китайцем братья навек, «дорогие советские друзья»… Кого только к нам не заносило, перебирать замучаешься. Нет, некоторых можно сразу отмести, но список все равно окажется немаленький. Марфа не дура, понимает, что копать станем до породы, потому реальной зацепки тебе и не дала. Перстень… У всякой нормальной ведьмы есть перстень на безымянном пальце правой руки. Как молодуха первое запретное зелье сварит, так она колечко на палец и натягивает. Это вроде погон лейтенанта, которые курсанту после выпуска из военного училища вручают. Первая ступенька большой карьеры, так сказать.

– И это везде так? – уточнил Ровнин. – В смысле – и у наших, и не у наших…

– Ведьма – она и в Африке ведьма. – Павла Никитична поставила на стол еще один стакан, как видно, для гостя. – Составы зелий могут быть немного другие, цвет кожи разнится, кто‑то налысо бреет череп, кто‑то, наоборот, косу до задницы отпускает. Но суть и традиции всегда едины. В любой стране, в любой точке мира, на любом континенте любая ведьма при необходимости всегда поймет любую ведьму. И, кстати, нам тому у них следовало бы поучиться. Вон Аркадий пять лет назад помощи у французов попросил, так те его попросту послали. Нет, вежливо, галантно, но факт есть факт – послали. А ведь вроде одно дело делаем.

– Так они лягушек жрут, – поддержал ее Олег. – Чего от таких еще ждать?

– Не суть. – Уборщица набулькала в стаканы водки. – Ну а что до твоего дела с убийством… Сведений с гулькин нос, согласна, но даже из них можно выудить немало.

– Со всем уважением, тетя Паша, но…

– Вот за что не люблю ваше поколение, так это за то, что вы всегда во всем сомневаетесь и постоянно жалуетесь. Нет, наша профессия такова, что мы вообще редко кому‑то на слово верим, но на себя‑то подобное распространяться не должно, верно? Если не ты – то кто? А вы, чуть что, сразу начинаете причитать – информации мало, свидетелей нет, дело раскрыть не получится. И ведь все же у вас есть – материальная база, технические возможности, голова, в конце концов. У нас в двадцатых, да и после войны, сотой части эдакого изобилия не имелось, только наган в кармане да пустой кипяток в чайнике. И ничего, как‑то справились.

– Да я же не спорю…

– Лучше бы спорил, – вздохнула уборщица. – Хотя, может, и нет твоей большой вины в том, ты же работаешь по науке, как в институте учили. А все гораздо проще, Олежка. Не надо особо мудрить, понимаешь?

Олег молчал, не зная, что ответить собеседнице.

– Мой наставник, Ардов Анатолий Петрович, царствие ему небесное, часто повторял: в любом деле надо всего лишь обстоятельно ответить на три главных вопроса – кто, где, когда. Иногда, правда, они могут меняться местами, только смысл остается тот же: ответов на эти три вопроса для раскрытия дела достаточно. Вот так и сейчас – последовательность немного другая, но если узнаем, когда и где, то обязательно выясним кто.

– Вот сейчас не очень ясно. – Ровнин стянул с плеч куртку, а после взял в руку стакан.

– Давай выпьем, а после я тебе все объясню.

Водка ракетой промчалась по горлу и пищеводу, а секундой позже мягко ударила в виски.

– Смотри, Олежка. – Тетя Паша без особых церемоний похлопала по карманам его куртки. – Да где у тебя сигареты? А, вот они. Дай огоньку.

– Не вопрос. – Ровнин достал из напоясного чехла свою новую зажигалку.

– Хорошая штука, – прикурив, оценила подарок Ленца Веретенникова. – Красиво жить не запретишь. У меня тоже такая была, только попроще, под латунь. С трупа одного американца взяла, еще на Кубе, когда с парнями из «Директората» президентский дворец штурмовала. Правда, там же, на острове, ее и потеряла, но уже позже, когда с Че и Сьенфуэгосом Санта‑Клару брала. Меня тогда крепко зацепило, проникающее в бок, когда грузили на борт, видать, она из кармана и вылетела.

– Это вам Славяну надо рассказать, он на Кубе конкретно повернут, – предложил Олег.

– Перебьется. Итак, я о чем? Вопрос «где» можно сразу снимать с повестки дня, потому что и так ясно – в Москве. Странно было бы, если Марфа видела нечто подобное, например, в Когалыме. Ну просто в силу того, что она за пределы Подмосковья последние полвека не выезжает. Это общеизвестный факт, не требующий подтверждения. Согласен?

– Наверное, – ответил Ровнин. – Я просто вдвое меньше на свете живу, чем она в Москве.

– Отлично. Переходим к вопросу «когда». Марфа, с твоих слов, явно узнала способ, которым этих парней препарировали. Верно?

– Верно.

– Значит, она подобное уже видела ранее. Согласен?

– Само собой. – Произнося эту фразу, Ровнин постарался убрать из голоса недовольство. Не понравилось ему, что тетя Паша с ним то ли как с дитем малым разговаривает, то ли как с полным идиотом.

– Ты губы не дуй, – все же догадалась о его мыслях уборщица. – Запомни: даже очевидные вещи в таких случаях лучше проговаривать вслух. Ничего постыдного или глупого в том нет. Лучше так, чем после выяснится, что каждый собеседник, оказывается, идет своей дорогой. Почему? Потому что в какой‑то момент кто‑то из них свернул не туда и время было потрачено зря. Уловил?

– Уловил, – кивнул Олег, признав правоту собеседницы, – осознал, не повторится.

– Итак. Далее есть два варианта развития событий. Первый, который для нас не очень подходит, – история, в которой Марфа выступала то ли в качестве зрителя, то ли вообще участницы, закончилась там же, где началась. То есть кого‑то убили и на месте преступления закопали. Ну или как‑то по‑другому утилизировали.

– Не только Марфа про тот случай в курсе, – потупился Ровнин. – Возможно, еще Волкова из Лефортова что‑то видела или слышала.

– Так, – недовольно нахмурилась уборщица. – Ты мне информацию так и станешь кусками выдавать?

– Виноват, дурак, – вздохнул Ровнин. – Из головы вылетело.

И он в подробно, чуть ли не дословно пересказал все, что по этому поводу Марфа говорила.

– Мы же с Зинкой сейчас на ножах? – уточнила тетя Паша. – Тогда можем скидывать ее со счетов. Не исключено, что это еще одна обманка. А если и нет, то Волкова все равно ничего не скажет, из вредности. Паскудная она баба и всегда такой была. Можно, конечно, ее к стене припереть, но и в этом случае толку не будет, соврет наверняка, я ее знаю. Ладно, вернемся к нашим трупам. Так вот, если они давным‑давно сгнили где‑то в яме, то дело плохо и ниточку мы не нащупаем. А вот если нет, если их нашли и дело было заведено, то совсем другой коленкор. Правда, тоже неоднозначный, с разными линиями развития событий. По глазам вижу, ты смысл уловил, потому расскажи мне, о чем идет речь, пока я водочку по стаканам разливаю.

– Первый и самый удачный вариант – дело попало к нам, – загнул палец Олег.

– Верно, – одобрила его слова уборщица. – Второй какой?

– До нас оно не дошло, но его расследовали опера с той «земли», где это случилось.

– Все так, кроме одного момента, который относится к категории «когда». Если это событие случилось до конца восьмидесятых, что почти наверняка, тут «петры» копали. Особая жестокость налицо, такое дело в обычном отделе по тем временам не оставили бы. А если труп был не один, то, скорее всего, вообще сводную следственную группу создавали.

– Ну и третий вариант – его забрали себе конторские, – подытожил Ровнин. – Для нас он не лучший. Вы сами говорили, что они как не любили делится своими секретами тогда, так не любят и сейчас.

– Молодец! – похвалила его Павла Никитична. – Бери стакан. Заслужил!

Вторая порция водки, нарушая классическое правило, пошла «колом», после чего старушка долго била своим сухоньким кулачком собутыльника по спине.

– Итак, продолжим, – дождавшись, пока Олег отдышится и вытрет слезы, брызнувшие из глаз, произнесла Веретенникова. – Возьмем наш отдел. Я могу поручиться за то, что с конца семидесятых по сегодняшний день ничего такого не случалось. Вот поверь, мимо меня подобная резня не прошла бы, хотя я уже из оперов в уборщицы переквалифицировалась. Да и Морозов тут давно работает, он бы тоже вспомнил. Смело можно отмести и тридцатые‑пятидесятые, поскольку Марфа тогда не в тех чинах находилась, чтобы на пару с Зинкой Волковой эдакое увидеть, а после еще и живой остаться. Выходит, нас интересует период между шестидесятыми и концом семидесятых годов.