Ухорез. Тетралогия (СИ) - Горъ Василий - Страница 54

…Тренировку закончил в девять утра, полностью восстановил резерв, высушил волосы, оделся, еще раз посмотрел на часы, наткнулся взглядом на дату и внезапно сообразил, что ровно месяц назад не стало папы. В этот раз задвинуть боль потери куда подальше не получилось: накатившее отчаяние вернуло меня в прошлое и заставило потеряться в воспоминаниях — провело по тайге к границе полосы отчуждения «Объекта сто пятнадцать», вынудило повторить переход по «полосе препятствий», подняло в «гнездо», вывесило перед внутренним взором «мертвую» бурильную колонну и задержало в этом мгновении на целую вечность. А потом «где-то очень далеко» раздался тихий шепот, к плечу прикоснулась теплая ладонь, и меня вернуло в настоящее.

Но в нем оказалось… странно: я не стоял, а сидел, прислонившись к шкафу, лицо ощущалось влажным, а поле зрения что-то заслоняло.

Еще через мгновение это «что-то» пошевелилось, и до сознания дошел смысл утверждения матушки:

— … жизнь. И никуда от этого не деться…

— Папа погиб ровно месяц тому назад… — хрипло выдохнул я, не узнал собственный голос, но все равно продолжил выплескивать свое отчаяние: — Из-за никому не нужных экспериментов уродов-'яйцеголо— …

Договорить не получилось — родительница притянула меня к себе. И грустно вздохнула:

— Терять близких — невыносимо. Но умирать вместе с ними неправильно. Поэтому надо жить теми, кто еще жив. То есть, мне — тобой, а тебе — мною. Да, перестраиваться на новый лад очень тяжело — к примеру, я ревела по ночам почти две недели. Но потом представила себя на месте Лени, посмотрела на нас его взглядом и пришла к выводу, что мне было бы больно смотреть, как моя жена и сын плавятся от горя. В общем, давай его радовать. Каждый божий день. Ладно?

Я кивнул. Хотя легче мне не стало. Потом испарил влагу со щек, врубил регенерацию, чтобы вернуть в норму лицо, которое могло опухнуть, заставил себя собраться, встал и помог матушке подняться с колен:

— Все, я в норме, мам.

Она заглянула мне в глаза, не сразу, но кивнула и посоветовала умыться.

Умылся. И отжался сто раз. Для полного счастья. Затем собрался с духом и отправился в гостиную. Завтракать. Первые четверть часа трапезы то и дело проваливался в прошлое. Потом все-таки взял себя в руки, почувствовал вкус еды и даже заметил тревогу в глазах Лосевой. Ну, а включившаяся голова помогла понять, что ее могло обеспокоить, и криво усмехнуться:

— Анна Филипповна, мое отвратительное настроение никак не связано со вчерашним «весельем»: ровно месяц тому назад не стало моего батюшки, и у меня перед глазами то и дело появляются картинки из счастливого прошлого. Кстати, о «веселье»: Григорию Даниловичу Поликарпову сейчас не до вас. И будет не до вас, так как признательные показания СБ-шников превратили его в обвиняемого по о-о-очень неприятной статье Уголовного Кодекса.

Она покраснела, заявила, что искренне соболезнует мне и «Анастасии Юрьевне», немного поколебалась и мрачно вздохнула:

— Суд состоится нескоро, я — мещанка, а у Григория Даниловича имеется аж два брата, исповедующих принцип «Нет человека — нет проблем» и точно знающих, что исчезновение единственного свидетеля и жертвы позволит им… многое.

— Все верно… — внезапно поддержала ее матушка: — Те же СБ-шники могут заявить, что дали признательные показания под давлением, и уголовное дело развалится.

— Подключать Голицына я не готов… — признался я. — Мы и так перед ним в неоплатном долгу. А превентивно грохнуть братьев Поликарповых не могу — это противозаконно.

— Тогда почему бы нам не посвятить пару-тройку недель инспекции?

Я обдумал это предложение и озадаченно хмыкнул:

— В принципе, реально. Ведь репутационных потерь из-за внезапного отъезда можно не бояться — я появлялся на уроке после драки в туалете, а значит, показал флаг; ректор только обрадуется передышке; за пару недель машина правосудия наберет ход, а найти и обидеть меня в тайге — задача не из простых. В общем, единственная проблема — твое состояние.

— Состояние — мелочи: я — идеальный рычаг давления, поэтому поездки в больницу и обратно без охраны будут идиотизмом. А с ней — самоубийством. Впрочем, печень практически не беспокоит, а с плечом… и со всем остальным поможет Аня… — уверенно заявила она, поймал растерянный взгляд горничной и хищно усмехнулась: — Мы отправляемся инспектировать родовые земли. А о том, что они у нас есть, знает всего несколько человек…

…На территорию аэропорта Стрешнево въехали в районе двух часов дня, ушли под указатель «Акционерное общество „Полет“» и через минуту с небольшим подкатили к аккуратному трехэтажному зданию, граничащему с летным полем. Не успел я зарулить на открытую стоянку и припарковаться, как дверь центрального входа распахнулась и выпустила наружу Константина Антоновича Силина.

Я поморгал ему фарами и выбрался из салона, через полминуты пожал протянутую руку и спросил, что там с вылетом.

Исполнительный директор одной из элитнейших частных авиакомпаний Империи пожал плечами и заявил, что все разрешения, включая Соловьевское, уже получены, а экипаж борта прогревает двигатели, так что вылететь можно в любой момент.

— А что с местом для моего автомобиля?

Он ответил и на этот вопрос:

— Как я и обещал, мы выделили ему место в летном ангаре «Пустельги», арендованной вами.

— Что ж, тогда объясните, куда ехать…

Силин перекинул на мой телефон файл для навигатора, пожелал всего хорошего, и вернулся в здание. А я снова сел за руль, повозился с навигатором, проехал по маршруту, появившемуся на экране ИРЦ, и остановился рядом с серебристой «Пустельгой», уже выкатившейся из ангара.

Трап нам опустили буквально через минуту, и я включил турборежим — помог подняться в самолет матушке, познакомился с экипажем, с помощью второго пилота загрузил в грузовой отсек все четыре баула, отогнал «Лесника» на парковочное место, вернулся обратно, взбежал по ступенькам и попросил стюардессу передать командиру корабля, что можно взлетать. Потом прошел в салон, сел на диван, поймал испуганный взгляд Лосевой и мягко улыбнулся:

— Анна Филипповна, следующий этап нашего «путешествия» начнется через четыре часа, но… в районе половины девятого вечера.

Догадавшись, что я решил помочь ее горничной справиться со страхом перед полетами, родительница весело подхватила:

— На самом деле субъективно время сожмется в точку. Ведь от силы через четверть часа мы превратим свои сидения в уютные спальные места и заснем. А проснемся уже под Белоярском.

— Интерес к полетам быстро приедается… — вздохнул я и снова перетянул внимание женщины на себя: — В детстве я не отлипал от иллюминаторов весь перелет. А сейчас отключаюсь еще до завершения набора высоты. Из-за того, что такие самолеты настолько безопасны, что не позволяют ощутить даже намека на риск. И это невероятно скучно…

«Бредили» все время, пока «Пустельга» катила по рулежным дорожкам, разгонялась и взлетала. Потом я трансформировал три кресла, постоял лицом к хвосту самолета, дождался отмашки родительницы, лег сам и отключился. Проснулся в начале снижения из-за изменения внутрисалонного давления, еле слышным шепотом успокоил перепугавшуюся горничную и снова умотал в конец салона. После того, как дамы привели себя в порядок, деловито поднял спинки кресел в штатное положение, сходил в гости к стюардессе и попросил нас покормить. А минут через сорок-сорок пять помог матушке спуститься по трапу, познакомился с главой рода Соловьевых, прибывшим на аэродром, чтобы засвидетельствовать нам свое почтение, мазнул взглядом по нашему «Вепрю», стоявшему за лимузином Владислава Александровича, и вежливо отклонил приглашение на ужин. Само собой, выдав убедительное объяснение. И, оставив родительницу общаться с другом покойного отца, занялся делом — забрал ключ-карту от внедорожника у того же Слуги, которому когда-то отдал, на пару со вторым пилотом перетащил в машину наши баулы, поблагодарил за «доставку» и перечислил небольшую премию.