Ухорез. Тетралогия (СИ) - Горъ Василий - Страница 5

— Можете передать то, что надо, через меня… — предложил я, хотя был уверен, что он откажется. Ан нет — согласился. Но после того, как извлек из внутреннего кармана пиджака какую-то хитрую приблуду и нажал на боковой сенсор:

— Сегодня днем Анастасия Юрьевна сказала, что вы — молодая версия родного отца во всех смыслах этого выражения, и что вам можно доверить любые секреты. Так вот, информация, которой я сейчас поделюсь, как раз из этой категории…

— Я ее передам только матушке! — отчеканил я. — Даю слово.

Он кивнул и перешел к делу:

— Скажите ей, пожалуйста, что аномалия убивает все живое и понемногу увеличивается в диаметре, соответственно, из Енисейска надо уезжать. И что верить бредням майора Кравченко не надо — в речи, которую он произнесет на собрании, не будет ни слова правды…

Глава 3

5–6 августа 996 г. от ВР.

…Матушка вернулась с собрания слишком уж тихо, бесшумно разулась и пошла, было, к себе, на цыпочках, но заметила, что я выглядываю из своей комнаты, и неправильно опустила взгляд.

— Рассказывай! — потребовал я, заступив ей дорогу. И холодно добавил: — Папу любишь не только ты…

Она механически кивнула, мотнула головой в сторону гостиной, вошла в нее первой, сходу навелась на кресло, в которое забивалась в самом плохом настроении, отказалась от моей помощи, села, подтянула колени к груди, обхватила их руками и криво усмехнулась:

— Кравченко действительно заврался. Вернее, попытался. Но как только он заявил, что буровая продолжает работать, а очередное ужесточение режима секретности — не более, чем требование Великого Князя Алексея Ильича, Веня Ртищев, приехавший к отцу на каникулы, психанул, подключился телефоном к телевизору и показал запись, сделанную видеокамерой его дрона. Майор и двое «дяденек в штатском» попытались, было, прервать показ, но не потянули против парней из второй смены. Не смогли и уйти — их вынудили вернуться в кресла, перемотали запись на самое начало и посмотрели до самого конца.

— И что на ней? — хрипло спросил я, почувствовав, что вот-вот выяснится самое неприятное.

— Дрон у твоего дружка самодельный. Как и полагается студенту первого курса Белоярского авиационного института. Но камера — с телеобъективом… — начала она издалека, потом решила, что зря тянет время, и с хрустом сжала кулаки: — В общем, Леня точно не выжил — его тело и тело одного Конвойного лежат рядом со входом в оружейку. Знаешь, если бы не мундиры этого вояки и двух его коллег, которые, судя по положению тел, охраняли заднюю дверь здания управления, то Кравченко точно выкрутился бы. А так не придумал ничего лучшего, чем начать игнорировать наши вопросы.

— И?!. — плавясь от ненависти к этому уроду, гневно выдохнул я, и мама хищно оскалилась:

— Его «сломал» все тот же Венька: сообщил, что копии этой записи уже улетели к двум с лишним десяткам его знакомых, проживающих в нескольких городах Империи, и будут выложены в Сеть в том случае, если он не выйдет на связь в течение часа, не озвучит ряд контрольных фраз и не будет выглядеть здоровым…

— А потом, наверное, озверел Буян… — продолжил я, в попытке как можно дольше не думать о подтвержденной гибели батюшки, и попал пальцем в небо:

— Леха озвереть не успел: как только ИСБ-шник потянулся к телефону, к нему рванула толпа женщин и чуть не порвала на лоскуты. В итоге эта парочка была вынуждена признаться, что на Объекте случилась непонятная авария, и что первая смена, Великий Князь, его телохранители, члены комиссии, Назар Петрович и отделение Сыча погибли. Но эвакуировать тела не представляется возможным из-за некоего «реликтового излучения», убивающего все живое и уничтожающего электронику.

— Подписки о неразглашении этой информации с вас взяли? — спросил я.

— Хотели. Но Оксана Митрофанова перечислила все выплаты, которые полагаются по закону семьям погибших, заявила, что не подпишет ни одного документа до тех пор, пока не получит причитающееся, и подала пример всем остальным. Так что в зале для инструктажей началась ожесточенная торговля, а я… ушла. И… хочу уехать. По возможности, сегодня. Ибо одна мысль о том, что Леня лежит… и будет лежать под открытым небом до тех пор, пока наши головастики не научатся экранировать это излучение, вымораживает душу.

— Что забираем? — спросил я, загоняя себя в рабочий режим.

— Самые памятные вещи… — ответила она и мрачно вздохнула: — А все остальное отправят во Владимир люди твоего деда.

— Что ж, тогда ты командуешь, а я бегаю между квартирой и машиной…

За первой командой дело не стало — матушка поручила собрать все, что дорого лично мне. Вот я и зашевелился — метнулся к оружейному шкафчику, подчистую выгреб из него свой огнестрел, два самых любимых ствола отца, два набора для чистки всего и вся, четыре цинка патронов, сменную оптику, чехлы и тому подобную мелочевку. Складировать это добро в коридоре не рискнул — был уверен, что как минимум две трети будет отбраковано. Поэтому спустил в машину и заныкал за передними сидениями.

Следующим рейсом перетащил свой тревожный рюкзак, весь холодняк и заготовки под ловушки: да, я понимал, что последние в столице точно не пригодятся, но не смог бросить на произвол судьбы то, что создавалось под руководством батюшки, и помнило тепло его рук. Потом закидал в армейский баул лапы, накладки, бинты, скакалки и все то, без чего не мыслил нормальных тренировок, наткнулся взглядом на любимый мешок и придумал, как его не потерять — написал на листе бумаги требование «Обязательно забрать!!!» и приклеил клейкой лентой так, чтобы было видно от входной двери.

Электронику, шмотье, обувь и аксессуары укладывал поверх снаряги без души, зато «архив» — самую первую детскую скакалку, первый тычковый нож, подаренный отцом на пятилетие, хвост первой самостоятельно добытой белки и остальные материальные подтверждения особо важных вех моего прошлого — упаковывал в пустые цинки реально трясущимися руками. И периодически проваливался в счастливые воспоминания. Впрочем, расклеиваться себе не позволял. Поэтому в какой-то момент счел, что собрал все памятные вещи, последний раз оглядел комнату, в которой прожил пять лет, вынес в коридор баул, подхватил один из маминых, поморщился из-за боли в сбитых костяшках и вышел на лестничную клетку…

…Сборы дались матушке в разы тяжелее, чем мне. Нет, держалась она великолепно. Но опухшее лицо и мертвый взгляд не оставляли простора для фантазии. Поэтому, затолкав в багажное отделение последний баул и закрыв дверь, я придержал родительницу, качнувшуюся, было, влево, за локоток и озвучил принятое решение тоном, не терпящим возражений:

— Машину поведу я.

— Тебе — пятнадцать. А полиция Белоярска знать не знает твоего отца… — напомнила она, но как-то без души.

Я равнодушно пожал плечами:

— Поляризуем переднее стекло. И, если что, заплатим штраф…

Возражать она не стала — с моей помощью уселось на правое переднее сидение, чуть-чуть опустила спинку и закрыла глаза. Впрочем, после того, как я тронул внедорожник с места, повернула ко мне голову, дотронулась до моего предплечья и тихонько попросила:

— Только не по Парковой, ладно?

— Ладно… — эхом ответил я, вырулил из гаража и врубил дворники. Чуть позже требовательно поморгал фарами дежурным по КПП, выехал из военного городка и повернул налево. Так как прекрасно понимал, почему матушке не хочется проезжать по центральной улице Енисейска и натыкаться взглядом на наш любимый сквер, ресторан «Ярило» и торгово-развлекательный центр «Подсолнух». Я бы тоже не бередил душевную рану, но почти каждая улица или переулок заставляли вспоминать прогулки или тренировки с батюшкой, его смех, забавные приказы, легкие подзатыльники и многое, многое другое. Поэтому здравый смысл требовал вдавить в пол педаль газа, чтобы как можно быстрее выехать из города, а сердце заставляло медлить. И запоминать места, по которым я больше не пройду. Вот я и запоминал. Дома, дворы, переулки. Вывески, картинки из чужой жизни за освещенными окнами. Мокрый асфальт, расплывчатые отражения огней светофоров в стремительно разрастающихся лужах и даже темные силуэты деревьев. А потом внедорожник «сам собой» вырулил на Белоярское шоссе, и меня накрыло новыми воспоминаниями — в них я учился водить под руководством отца, отправлялся в первые «далекие» самостоятельные поездки или возвращался в родной Енисейск после суббот и воскресений, проведенных в Большом Мире.