Поцелуй-трава и бедовая голова-2 - Лакота Наталья - Страница 4

– Так, да не так, – прервала меня Алефтина. – Сейчас уже мало кто из стариков помнит, а молодёжь так и вовсе не знала, что до Большой Чумы за великокняжеский престол боролись не два рода, а три. Гнездовичи, Славниковичи и Дреговичи. Гнездовичи сидели в Житеце у реки Нисы, и держали пятнадцать городов и двадцать пять градов по границе, Славниковичи сидели в Дудлебе, что на реке Мже, и держали пять городов и десять градов, а Дреговичам принадлежали эти земли. Сидели Дреговичи в Литомире, на реке Огреже, и держали три города и три пограничных града. Говорили, что дреговичами их прозвали оттого, что прежде чем сюда прийти род их возле болота жил. Но сами они говорили, что произошли от князя-волхва Дрега, отсюда и прозванье. Хвастались, что князь Дрег мог оборачиваться волком порыскучим, поэтому и они лютые, как волки.

– Куда же они делись, эти лютые? Почему про них не слышно? – я не понимала, какое отношение какие-то Дреговичи имеют к нам.

– После Большой Чумы о многих не стало слышно, – сказала Алефтина и продолжала: – Во время Большой Чумы умерли князь Равич, правивший Литомиром, его жена, сыновья и дочери. Остался только один сын, княжич Наримунт. Ему было шестнадцать лет, он принял на себя княжеское правление, а после того, как чума ушла, посватался к княжне Любославе из Гнездовичей. Она была самой красивой, но не потому к ней многие сватались. Волхвы на Рюгене сказали, что тот род, который примет к себе княжну из Гнездовичей, станет самым плодовитым, богатым и знатным. Чума унесла многих, поэтому каждая семья мечтала назвать Любославу невесткой. Самыми славными и родовитыми были Наримунт, сын князя Равича, и Борживой, сын князя Славника. Любослава выбрала Борживоя. А про княжича Наримунта сказала: «Нейду за него, потому что телом тучен, умом не могучен, нравом дурён, совестью обделён».

– Не показался, значит, жених, – заметил Драгомир.

Я пихнула его локтём в бок, чтобы помалкивал и не мешал слушать.

– После свадьбы Любославы и Борживоя княжич Наримунт вернулся домой, – говорила тем временем Алефтина, – и словно с ума сошёл. Начал воровать девушек и женщин, был жесток без меры и мстил без удержу, так что его прозвали Второй Чумой. Он хотел, чтобы родилось много сыновей, но детей не было, и от этого Наримунт лютовал всё сильнее. Через четыре года народ не выдержал, взбунтовался, Наримунта схватили и посадили в поруб, чтобы судить за преступления и лишить княжеской шапки, но Наримунт сбежал. Никто его больше не видел и никто о нём больше не слышал. А бояре Литомира послали гонцов к князю Мстиславу из Гнездовичей и попросили взять их под защиту. Так Литомир и окрестные земли стали принадлежать Гнездовичам, и князь подарил Литомир своей старшей сестре Любославе, она и приехала сюда править с князем Борживоем.

Алефтина замолчала, и мы с Драгомиром тоже молчали, обдумывая то, что услышали.

– Ну, теперь всё более-менее ясно, – сказала я и прихлопнула по коленям.

– Что ясно? – спросил Драгомир.

– Равка и Буга – из Дреговичей, – объяснила я. – Допустим, Равка – дочь, Буга – внучка. Поэтому они и в волков обращаются. Есть у них кто-то третий. Может, брат Равки или её сын. Они нам мстят, Драгомир. Твоему роду и моему роду. Мы забрали их земли, вы забрали у Наримунта желанную девушку. Взамен они забрали наших родных и наши земли. Вот так-то.

У Алефтины мы просидели до глухой ночи, расспрашивая о Наримунте, строя планы и… вдосталь уплетая вкусную яичницу. Про Одихунтьевича мы совсем позабыли, и когда распрощались с бывшей ключницей и вышли на крыльцо, то первое, что я увидела – злющие зелёные глаза, горевшие из лопухов.

– Трудное дело вы затеяли, – хмуро сказала нам на прощание Алефтина. – Едва ли кто-то из бояр вас поддержит, даже если поверит, что в Житеце ненастоящая княжна, за вами не пойдёт. Все помнят, что случилось со Славниковичами. Никто такого своей семье не пожелает. Так что рассчитывать вам только на себя. Лишь двое вас и остались.

Я не ждала радостной встречи и не ждала сердечных проводов, поэтому чуть растерялась, когда «крут-кипяток» крепко обняла меня на прощание.

– Всё обязательно будет, как раньше, – сказала я внезапным порывом. – Справимся мы с лютой ведьмой, и с приспешниками её справимся.

– Эх ты, голова бедовая, – вздохнула Алефтина и благословила сначала меня, потом Драгомира.

Когда мы вышли на улицу и пошли к гостевому двору, Драгомир, до этого мрачно молчавший, сказал:

– Боятся. Из-за Славников боятся против ведьмы слово сказать. Трус на трусе и трусом погоняет!

– Не суди их слишком строго, – ответила я, задумчиво, раздумывая о Наимунте, о Равке, о волчьем оборотничестве. – Тут и князья растерялись, куда уж боярам, да простым людям страшно. Я тоже испугалась. Каждый испугается ведьмы, которая тебя загрызть может.

– Я бы тебя тоже загрыз! – рявкнул Одихунтьевич, догоняя нас в темноте. – Бросила меня! Одного! Мияяяу! А сама там яичницу лопала! С салом! А я тут голо-о-одный!

– А ты откуда знаешь? Что с салом? – смущённо поинтересовалась я.

Нехорошо получилось. Надо было и кота покормить. Хотя, смешно кормить кота яичницей. Мышей будто ему не хватает.

– Откуда знаю?! – взъярился он. – Да от вас с обломом этим за версту несёт салом!

– Что орёт? – мрачно спросил Драгомир.

– Хвост прищемил, – ответила я ровно. – Поорёт да утихнет.

– Ага! Жди! – окрысился кот.

Но замолчал и затрусил перед нами по дороге, задрав хвост и демонстрируя во всей красе кружок белой шерсти под хвостом.

– Ты смотри, зараза какая, – сказал Драгомир, размеренно шагая. – Зад нам кажет. Так и напрашивается, чтобы пнули.

– Только попробуй! – зло огрызнулся кот, но хвост благоразумно приспустил и сдал в сторону, за меня.

– Не обижай котейку, – попросила я Драгомира. – Давай лучше все силы против ведьмы направим. А в этом деле Одихуся нам здорово поможет. Правда ведь, котик?

Котик облаял меня крепко и слегка матерно, досталось и Драгомиру, но я сделала вид, что ничего не услышала.

Переночевав, на следующий день мы потолкались в Литомире ещё, отыскивая недовольных правлением княжны. Но больше, чем рассказала нам Алефтина, не узнали. Даже столько, сколько она рассказала, не узнали.

Про Наримунта мало кто слышал, ещё меньше – кто помнил, зато Злату-Златогорку знали все и боялись произносить её имя слишком громко. Ещё и оглядывались при этом, словно она могла вылезти из мышиной норы.

Бывшая ключница была права. В этом деле мы могли рассчитывать лишь на самих себя. А нас было не так уж и много. Я да Драгомир. Ну и кот. Даже подумать смешно, не то что сказать.

На четвёртый день мы добрались до стольного града Житеца.

У меня ёкнуло сердце, когда я увидела знакомые белостенные палаты. Разглядела даже окошечко в башне, где прежде была моя горница.

Слёзы сразу навернулись на глаза, но Драгомир нашёл мою руку, сжал, и я только шмыгнула носом, но плакать не стала. Не время плакать. Время дело делать.

В город нас пропустили после долгих переговоров.

Увидев шкатулку, городская стража позвала за начальником. Начальник пожелал посмотреть, что внутри шкатулки, и Драгомир на несколько мгновений приоткрыл крышку. Но и этого хватило, чтобы у начальника стражи загорелись глаза. Он тут же и очень любезно предложил помочь нам – двум слабым старикам, и пообещал самолично передать наше прошение княжне. С подношением, разумеется.

Разумеется, шкатулку мы ему не отдали.

– Ты вот что, сынок, – сказала я грозно. – Ты когда хитрить научился, я уже пятого дитёнка родила. Так что не заметай тут хвостом, а веди нас прямо ко княгине! Иначе я тут так голосить буду, что не только княгиня, но звёзды небесные услышат. А когда княгиня услышит и узнает, то и княжна узнает…

– Да ты совсем спятила, бабка! – закричал главный стражник сердито и испуганно. – Ты меня вором, что ли, обозвала?! Да как посмела? Да я тебя в поруб! В тюрьму!

Драгомир без слов выступил вперёд, глянув с высоты богатырского роста, и даже перед стариком стражник попятился.