Поцелуй-трава и бедовая голова-2 - Лакота Наталья - Страница 2

– Так ведьма-то в Житеце, – я усмехнулась и половчее перехватила корзинку. – Она и думать не сможет, что мы в Литомир пошли.

– Про Литомир она точно не догадается, – признал мою правоту Драгомир. – Давай заглянем туда. Может, и правда, вызнаем что-то.

– И второй спятил! – Одихунтьевич перешёл на оскорбления, где склонял и меня, и Драгомира на разные лады.

Я делала вид, что ничего особенного не происходит, но Драгомир через пятьдесят шагов не выдержал.

– Хвост оторву, – пообещал он коту, и тот сразу заткнулся.

Но злющим взглядом смотреть не перестал.

Впрочем, и в Литомир пошёл вместе с нами. Как миленький пошёл.

В Литомире я никогда не бывала, но Драгомир сказал, что заезжал по отцовским делам пару раз.

Нас пропустили в город за денежку, никого мы – пара стариков с облезлым котом – не заинтересовали, и нам даже указали на самый дешёвый постоялый двор, сразу у ворот.

Гостиница была полная, хотя и не такая богатая, как в Орешку, откуда я еле унесла ноги. Постояльцы сидели за столами, у стен и даже на завалинке снаружи, и требовали пива, мёда, мяса и крутой каши с огурцами. Задёрганный хозяин поселил нас в крохотной комнатке на втором этаже, где было только такое же крохотное окошечко и кровать с тощим матрасом.

Одихунтьевич сразу забрался на матрас, но Драгомир турнул кота, уступая мне место.

– Я в овчиннике переночую, – сказал он. – Заодно порасспрошу тут…

– Потом будешь в овчиннике ночевать, – сказала я, немного обидевшись.

То я ему невеста, то в овчинник сбежать готов…

– Одихуся, сторожишь наши вещи, – велела я коту, – а мы порасспросим.

– Я?! Сторожить? – опять полез в кринку кот. – Я тебе собака, что ли?

– За вещи отвечаешь головой, – взяв Драгомира за руку, я пошла вон из комнаты, и уже за порогом пожаловалась: – Раньше он такой не был.

– Палка по нему плачет, – проворчал княжич.

– А я слышу, между прочим! – долетело до меня сердитое мяуканье.

Но мы с Драгомиром уже спускались по лестнице в общий зал.

На двух стариков никто даже не оглянулся, мы сели на лавке в уголочке и попросили хлеба и яичницы.

Запыхавшаяся служанка принесла нам по три яйца, жареных с салом и луком, по ломтю серого хлеба и по кружке молока.

Мы с Драгомиром ели и сначала помалкивали, поглядывая по сторонам и прислушиваясь. Судя по разговорам, были здесь не только гости, но и местные бездельники, просаживавшие деньги на пиво и игру в кости.

Болтали обо всём – и об урожае, и о соседях, и о соседних городах и о заморских странах.

Когда заговорили о стольном граде, Драгомир подёргал себя за колдовскую бороду и спросил, кто сейчас наместник в Литомире.

– Да, тиун из Житеца, княжна прислала, – ответили ему, небрежно взмахнув рукой. – Хороший человек. Ни во что не вмешивается – только деньги тащи. Репоедом зовут. Репу пареную очень любит. Только и её и жрёт.

– Правда, со свининкой, – добавил кто-то пьяным голосом, и его поддержали дружным смехом.

– А челядь так и служит в княжьем тереме? – полюбопытствовал Драгомир. – У меня там раньше внучок служил, на посылках. Ещё при прежних князе и княгине.

– И! Вспомнил, старикан! – сказал вальяжно один из постояльцев, отпивая из огромной глиняной кружки. – Вся челядь в тереме теперь новая. С тиуном из стольного града приехала. А прежних всех повыгнали. Кого на пасеку поставили, пчёл гонять, кого пахать отправили. Девок всех лён мочить-сучить… А ведь люди-то были боярских родов, к тяжёлой работе не приучены, многих и уважали… Вот ведь как жизнь-то складывается. Вчера в золоте ходил, с серебра ел, в красной шапке суд вершил, а сегодня навоз возит.

– Ой-ё-ёй! – жалостливо протянула я, встревая в разговор. – А кому хуже всех пришлось? Из прежних-то?

– Да всем несладко, – ответили мне. – Но в портомойне работает бывшая ключница князя. Уважаемая женщина была. Хоть и крута нравом, а уважаемая. Никого не боялась, никому поблажек не делала. Баба – крут-кипяток. Ей, конечно, совсем обидно. Она бы и на пасеку с радостью уехала, а так – позор у всех на виду.

– Какой же позор в честном труде? – удивился Драгомир.

– Эх, борода! – мужик с кружкой отёр рот ладонью. – Ничего ты не понимаешь. Так-то всё, дед, да не так. Хорошие люди бы поняли и не обидели, только и дурных людей, и глупых много. Кто-то пожалел, кто-то посмеялся, а кто и помыкать начал. Нарочно бельё в нечистотах извозят и Мелентьевне приносят – стирай, мол.

– А она что? – спросила я.

– А что она? Поручили – стирает.

– Жалованье ей княжна назначила – смех сказать, – добавил другой мужик, что сидел со шкаликом и сухой рыбкой вприкуску. – Двенадцать медяков в год! Даже на хлеб не хватит. Тем и живёт, что добрые люди пропасть не дают, милостыню подают.

Мы с Драгомиром переглянулись.

– Туда и наведаемся, – шепнула я ему. – Ключницы обычно такое знают, о чём и сами хозяева не догадываются.

В портомойню мы решили идти без Одихунтьевича. Облезлый кот точно никому доброго отношения не добавит. Если ещё и орать будет без остановки, жалуясь на жизнь. А нам нужен был спокойный, доверительный разговор.

До места мы добрались без приключений, а там я слезливо наврала хозяйке, что пришла издалека, к своей сестрёнке, единственной родне – Алефтине, свет-Мелентьевне. Хозяйка растрогалась и пообещала позвать бывшую княжескую ключницу, а теперь простую прачку.

Вернулась хозяйка очень скоро, и от её благодушия не осталось и следа.

– Мелентьевна сказала передать, – объявила хозяйка, нахмурив соболиные брови, – что никакой сестры у неё отродясь не было, и разговаривать с обманщиками она не желает. Проваливайте, пока я городскую стражу не позвала!

– Баба точно – крут-кипяток, – шепнул мне Драгомир. – Лучше уйдём.

– Подожди, – ответила я ему шёпотом, а потом поклонилась хозяйке портомойни низко и со смирением, и самым просительным голосом сказала: – Сударыня моя, не гневайтесь. Поссорились мы с сестрёнкой давным-давно, вот она и лютует. Вы скажите ей, Алефтине, свет-Мелентьевне, что хоть и ткнула я в спицы её прялки неправед-несправедом и сломала, но вот теперь муж мой говорит, что можно прялку починить при помощи стамески-отместки. Пусть не сердится на меня, вспомнит былое славное времечко, выйдет и поговорит со мной, бедолажкой.

Хозяйка колебалась, но я так упрашивала и так жалостливо вздыхала, что она сдалась и отправилась к Мелентьевне во второй раз.

– Это где же княжон так врать учат? – шёпотом спросил у меня Драгомир.

– Жизнь научит, ещё не тому научишься, – сердито ответила я.

– А что за ерунду ты несла? – полюбопытствовал он. – Что за стамески-отмески? Какая-такая прялка? Ты, часом, вместе с бабкиной внешностью умом по-старчески не тронулась?

– Главное, ты не тронься, – посоветовала я ему. – Если ничего не понимаешь, в сторонке постой молча. За умного дедушку сойдёшь.

Продолжить разговор мы не успели, потому что появилась хозяйка, а за ней шла высокая худощавая женщина, по возрасту – ещё чуть-чуть и старуха, но назвать её старухой язык не поворачивался. Крут-кипяток – это ей подходило от макушки до кончиков кожаных лаптей, надетых на босу ногу.

На ходу вытирая мокрые руки об передник, крут-кипяток Алефтина Мелентьевна окинула нас с Драгомиром цепким взглядом, и лицо у неё сделалось таким, что ещё немного и полыхнёт.

Я не стала ждать, когда полыхнёт, и бросилась прачке на шею, причитая и не умолкая ни на мгновение.

– Сестрица моя родимая! – тараторила я без остановки. – Как же я рада, что тебя нашла! Не огневайся! Не отталкивай! В память о том, что было хорошего, забудь, что было плохое! Не та заря-заряница, что над княжьим теремом восходит, а та заря-заряница, что над родительским домом золотится! Шла я к тебе долго, ножки все поистёрла! А вокруг ночь ночи темней! Вороны кружат! Всякая собака куснуть норовит!..

Бывшая ключница, смотревшая на меня с раздражением, вдруг распахнула глаза и прекратила вырываться из моих старческих объятий.