Хозяин Волшебной Лавки. Том 3 (СИ) - Розин Юрий - Страница 4

Игнат провёл меня через коридор к застеклённой веранде в глубине дома. Коридор был длинный, с выцветшими обоями и парой тусклых пейзажей в тяжёлых рамах. Паркет поскрипывал, но был чистым.

Варя стояла у перил и поворачивалась уже мне навстречу. Простое летнее платье, рукава чуть закатаны. Я заметил небольшие следы земли на пальцах, которые она не успела отмыть. Похоже, копалась в клумбах или в цветочных горшках. Возилась долго, а такие следы за раз не отмоешь. Тёмные волосы, убранные назад, открывали лоб и тонкую линию шеи. Она увидела меня, и на мгновение замерла: удивление, потом улыбка.

— Добрый вечер. Я не ожидала, что вы вот так придете. Еще и не к отцу, а ко мне…

— Добрый вечер, Варвара Дмитриевна. Оказался неподалёку, решил зайти.

Это было неубедительно. Поместье Ростовцевых находилось в таком районе, куда было сложно попасть без повода. Варя тоже это поняла, судя по тому, как чуть дрогнули уголки её губ. Но не стала уточнять, и я был ей за это благодарен.

— Проходите. Я как раз собиралась пить чай.

Веранда выходила в сад. Через стекло был виден слегка запущенный розарий. Стёкла были протёрты, а на подоконнике стояла ваза с полевыми цветами, уже чуть подвявшими. На столе, на белой скатерти, стояли чайник и две чашки. После сообщения от Игната она, похоже, подготовилась, насколько успела.

Варя налила чай сама: чайник в левой, правой придержала крышку. Поставила передо мной чашку с тонким фарфоровым краем, подвинула сахарницу.

— Вам положить?

— Без, спасибо, — чуть улыбнулся я.

Чай оказался горячим, с лёгкой горчинкой, непохожий на магазинные сборы, которые я покупал в городе.

— Как ваши дела? — спросила Варя, устроившись в плетёном кресле напротив. — Чем вы вообще занимаетесь? Я только что поняла, что не в курсе.

— У меня лавка магических артефактов. Покупаю и продаю. Иногда чиню, если вещь того стоит. А иногда помогаю людям, у которых с артефактами возникают проблемы.

— Что значит «проблемы»?

— По-разному. Артефакт может сломаться и начать вести себя непредсказуемо. Может активироваться, когда не нужно. Может оказаться не тем, за что его принимали.

— Например?

— Был у меня один клиент не так давно. Пришёл с портретом своей бабушки.

Варя подняла чашку, слушая.

— Один клиент решил продать портрет, — рассказал я. — Семейная реликвия, висела в доме десятилетиями, и вдруг клиент объявил, что отнесёт его на аукцион. А портрет оказался живым. Бабушка Елизавета, давно покойная, каким-то образом оставила в краске часть себя, и когда внук заговорил о продаже, эта часть проснулась.

— Проснулась? — Варя чуть опустила чашку.

— Портрет стал двигаться. Глаза следили за ним, лицо менялось, когда кто-то подходил слишком близко. Клиент решил, что сходит с ума, и пришёл ко мне.

— И чем закончилось?

— Выяснилось, что бабушка не хотела, чтобы её продавали. По сути, портрет был спонтанным артефактом: не создан намеренно, а возник сам. Там, на самом деле, была очень печальная история. Елизавета, бабушка клиента, и художник, были влюблены, но ее насильно выдали замуж и художник, написав прощальный портрет любимой, подарил его им на свадьбу, а потом уехал. И картина впитала его тоску, став артефактом.

Варя как-то посмурнела.

— Да, действительно печальная история…

Я поспешил закончить историю.

— Моя знакомая провела ритуал переселения. Перенесла то, что осталось от Елизаветы, в новый холст. Теперь бабушка живёт у меня в лавке.

— Живёт. Портрет. У вас в лавке? — Варя, приподняв бровь, проговорила это медленно, проверяя каждое слово.

— Да. Двигается, смотрит, иногда пугает клиентов. Характер у неё, мягко говоря, непростой. Может уставиться в упор, и от этого взгляда не по себе становится даже людям, которых сложно чем-то удивить. Однажды она даже поймала вора.

— А что клиент?

— Клиент был счастлив. Портрет стал обычным, он его продал, решил свои проблемы и сейчас, насколько я знаю, у него все вернулось в норму.

Варя рассмеялась, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Жест, от которого у меня перехватило дыхание, потому что точно так же смеялась Катя. Не черты лица. Движение: ладонь ко рту, чуть повёрнутая, пальцы вместе.

Взял чашку и сделал глоток, давая себе секунду.

— Занятная у вас работа, Пётр Алексеевич, — сказала Варя, отсмеявшись. — И много таких клиентов? С портретами, которые не хотят, чтобы их продавали?

— С портретами пока один. Но каждая вещь рассказывает свою историю, если уметь слушать. Артефакт, по сути, это кристаллизованное намерение: кто-то когда-то очень хотел, чтобы вещь делала что-то конкретное, и вложил в неё достаточно умения, чтобы это получилось. Иногда намерение красивое. Иногда нет.

Варя слушала внимательно, чуть наклонив голову. Печали, что я заметил, в ней уже не было заметно.

— А вы? — спросил я. — Как поживает поместье?

Варя поставила чашку. Улыбка не ушла, но стала чуть суше. Да что же такое…

— Поместье поживает. Крыша течёт в двух местах и повар уволился на прошлой неделе. А вчера Алёша разбил окно в гостиной мячом для крикета. В остальном всё хорошо.

Она явно уже была привычна к списку дел, который никогда не кончается.

— Всё на вас? — догадался я.

— На мне. Николай помогает, когда приезжает, но он постоянно в разъездах, то конюшни, то стоянки, то ещё что-нибудь на маршрутах. Отец занят делами. Анна… — она не закончила, просто шевельнула рукой, и жест сказал всё, что нужно.

— Расскажите о себе что-нибудь не связанное с протекающей крышей, — попросил я. — Чем вы увлекаетесь?

Варя помолчала. Покрутила чашку на блюдце, выравнивая ручку.

— Вы знаете Марциала?

Я, разумеется, не знал. Она объяснила: скульптор прошлого века, работавший с мрамором, известный тем, что отказывался от заказных работ и всю жизнь вырезал одну и ту же женщину в разных позах. Никто не знал, кто она была: жена, любовница, или выдуманный образ.

— Пятьдесят три скульптуры, — сказала Варя. — Одна и та же женщина, и каждый раз другая. В последней, которую он закончил за неделю до смерти, она улыбается. Единственный раз из пятидесяти трёх.

Она говорила об этом так, как мастер говорит о своём ремесле: с теплом и точностью, которые приходят только от долгого знакомства с предметом. Я ее не останавливал и ее понесло. Называла имена, описывала школы, сравнивала приёмы, и по тому, как она жестикулировала, было видно, что знания эти не из книг.

— Есть ещё Лемешев, — продолжала она, и голос стал чуть живее. — Он работает с бронзой. Его лошадь стоит в фойе Грозовского театра, знаете где это?

Я знал. Проходил мимо несколько раз.

— Так вот, общепризнанно, что это лучшая его работа. Но они поставили её в угол, за колонну, где на неё падает свет только пару часов в день, утром, когда театр закрыт. Никто её толком не видит. А между тем, если встать правильно, видно, что у лошади одно копыто чуть приподнято. Не как на парадных памятниках, где конь рвётся вперёд. Чуть-чуть. Она готовится сделать шаг, но ещё не сделала. Лемешев поймал это мгновение, и его засунули за колонну.

Варя произнесла последние слова с такой искренней обидой, что я едва не рассмеялся. По её щекам выступил лёгкий румянец.

— Простите, — сказала она, — вам, наверное, это совсем неинтересно.

— Наоборот. Продолжайте.

Она посмотрела, проверяя. Не отвёл взгляда. Варя помедлила, потом продолжила, уже чуть тише, про выставку работ Лемешева в Белоречье, на которой была пять лет назад с отцом. Там стояли двенадцать бронзовых фигур, и она обошла каждую по три раза, пока отец не сказал, что ноги уже не держат.

Я слушал, не перебивая. Вечер стоял тёплый, чай давно остыл, и за розарием садилось солнце. Варя замолчала, заправила прядь за ухо и посмотрела в сад.

— А вы? — спросила она. — Вы всю жизнь в Грозове?

— Да, но еще полгода назад вы бы меня не узнали. Я был совершенно другим человеком. Вел совершенно другую жизнь. Кстати, был знаком с парочкой скульпторов из молодых дарований.