Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан - Страница 86

Айдингер медленно развернулся. Сузил блеклые глаза, измерив коменданта долгим, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

– Месть тут ни при чём, герр оберст‑лейтенант, – глухим голосом ответил Айдингера. – Речь идёт о безопасности целого сектора. Те, кто напал на моих егерей, – не просто лесные бандиты, как вам удобно писать в отчетах. Они действовали профессионально: грамотная засада, прикрытие, пути отхода. У них есть снайпер, толковый командир, знающий тактику пехоты и диверсий. И теперь, как мы выяснили, они точно знают, где находится госпиталь в Красном Береге. И главное – знают расположение высших чинов, которые там восстанавливаются после Восточного фронта.

– Это если лейтенант расскажет все, – парировал комендант.

Но Дикман понимал, что рассказывают все и все, всегда. Главное, чтобы были те, кто умеет задавать вопросы, чтобы от пыток и психологического прессинга сердце не остановилось, или с ума человек не сошел.

– Я вижу, господин оберст‑лейтенант, что вы сами же и опровергли свои суждения. И что, если выйдет так, что госпиталь придется закрыть? А ведь новая методика излечения привлекла внимание и к коменданту Жлобина и к вам. Того и гляди, в Берлин за повышением отправитесь, – сказал Айдингер.

Наживка была скормлена. Более всего Дикман желал повышения. Но тут же… Если диверсия, если вот так разгуливают партизаны в районе, который был определен, как мало рисков встретить лесных бандитов, то и о повышении речи быть не может.

– А какие у вас доказательства, гауптман, что в Красном Береге действовали подготовленные диверсанты, а не просто очумевшие местные мужики, случайно дорвавшиеся до брошенного в сорок первом оружия? Где гарантия, что, выделив вам людей, вы не положите их в болотах, как бездарно потеряли свою группу?

Он ударил по самому больному месту. Намеренно, с хирургической точностью. На впалых щеках Айдингера заходили желваки. Комендант с явным наслаждением наблюдал за этой безмолвной борьбой офицера абвера со своей яростью.

Но Айдингер не сорвался. Он отлепился от окна, растяжение тут же дало о себе знать, и угрожающе шагнул к массивному столу, нависая над разложенными картами, и тихо, почти шёпотом произнёс:

– А вы так и не даёте мне возможности это доказать. Я могу полностью истребить этих разбойников. Выжечь их из лесов, очистить наши новые территории. Мне нужны люди. Всего пять человек. Отборных солдат с опытом лесных зачисток.

– Пять человек? Это кроме своих егерей? Ах, да, после отъезда вашего покровителя, я тут, как русские говорят: «И царь и Бог». Так что и своих солдат вы не можете взять, – Дикман нехорошо усмехнулся. – Пять лучших сынов Германии, чтобы вы с ними полезли в бурелом и пропали, как в прошлый раз? Нет, Айдингер. Мой комендантский батальон и без ваших авантюр поредел. Вчера пришлось отправить два взвода на усиление в тот же Красный Берег. Сначала вы в своих шпионских играх подставили моих парней в Лучине. Теперь эта кровавая баня у Красного Берега. Мои солдаты гибнут, гауптман. А вы пришли ко мне за добавкой, как ни в чем не бывало.

– Ваши солдаты, герр оберст‑лейтенант, – ледяным тоном парировал Айдингер, – выполняли прямые приказы вашего же штаба.

– Я сказал – нет! – рявкнул Дикман и для убедительности тяжело стукнул пухлым кулаком по столу. – Это моё последнее слово. На этом наш разговор окончен. И не думайте, что ваше высокое покровительство делает возможным давить на мое мнение. Свободны.

Айдингер медленно выпрямился, принимая строгую уставную стойку. Его заостренное лицо окончательно окаменело, превратившись в маску.

– Что ж, – сухо обронил он. – Я пойду один со своими уцелевшими бойцами. Без вашей санкции. Если вы не предоставляете мне помощи, я вправе действовать.

– Вы самоубийца, гауптман? Я не отдам вам ваших же людей, – снисходительно, одним уголком губ улыбнулся комендант, уже потянувшись к портсигару.

Айдингер не ответил. Ему нечего было сказать этому тыловику. Он протянул бумагу, которой не хотел козырять и прикрываться, рассчитывая договориться спокойно и без принуждения коменданта.

Он знал, что высокого покровителя здесь у него больше нет: полковник Нойман срочно улетел в Берлин. И теперь гауптман был предоставлен сам себе. Никто в здравом уме не заставит Дикмана, ослепленного собственной властью на этом захолустье, выдать хоть одного солдата. Значит, остаются только его собственные ресурсы. Его воля. И…

– Откуда у вас такая бумага? – с раздражением сказал Дикман. – Сам гауляйтер округа Беларутения дал полномочия?

Айдингер почти вырвал бумагу из рук коменданта, резко развернулся и, не прощаясь, вышел из кабинета. Сапоги тяжело, с металлическим лязгом подковок ударили по паркету. Если не хватит сил сходу накрыть разбойников, то методично вычислить по квадратам, в какой норе они прячутся, он и его верные «волки» уж точно смогут. А главное – он узнает, где прячется тот ублюдок, который хладнокровно положил его людей. И возьмет его живым.

– И что‑то тут не так… что за подросток? Секретное оружие жидо‑большевиков? Как может подросток… ужасные люди, ужасная страна, – бормотал себе под нос Айдингер.

Он спустился вниз, сел в коляску мотоцикла.

– В расположение, быстро! – приказал гауптман.

Ж лобин ский район 

20 мая 1942 года  

Мы тяжело брели по лесу около часа. Петляли как зайцы, возвращались по собственным следам, снова уходили резко в сторону, в самую непролазную чащу, чтобы максимально запутать след. Я то и дело тревожно оглядывался через плечо – не отстали ли пацаны, не свалились ли без сил в папоротник. Ребята шли угрюмо и молча, упрямо стиснув зубы, но их изодранные, босые ноги давали о себе знать с каждым шагом.

– Ничего, ноги свыкнутся, – старался я подбадривать их.

Микола тяжело припадал на левую ступню, оставляя на мху бурые пятна крови. Тарас то и дело болезненно спотыкался о корни деревьев, а маленький Юрка вообще передвигал посиневшие от холода ноги так, будто шел не по сырой земле, а по раскалённым углям, кривя лицо от боли. Мне самому было физически тошно и стыдно от того, что они бредут босиком по еловым шишкам и сучьям. Сам‑то я в крепких сапогах, пусть и трофейных, грубых, но надежных, а у них кожа на ступнях превратилась в сплошную садину.

И тут меня осенило. Я вспомнил про свои спрятанные вещи – ту самую гражданскую одежку, в которую я переодевался, когда мы с Лизой ходили в деревню на разведку. Она всё ещё лежала на самом дне моего мешка, плотно свернутая, ждала своего часа. И этот час пробил.

У первого же ручья я поднял кулак – сигнал остановиться. Замер, напряженно вслушиваясь, убедился, что за спиной всё тихо. Скинул вещмешок и вытащил на свет пиджак, шерстяные брюки, плотную рубаху. Достал нож. Резко полоснул лезвием по швам рукавов. Затем безжалостно распорол штанины, а пиджак и вовсе распустил по спине, разрывая плотную ткань с громким, трескучим звуком. Ребята завороженно, с нескрываемым ужасом смотрели, как целая одежда – немыслимое богатство по нынешним временам – на их глазах превращается в груду лохмотьев. Гром заинтересованно крутился рядом, принюхиваясь к разбросанным клокам, затем вдруг чихнул и отошёл в сторону.

Первым не выдержал Юрка. Он нервно сглотнул:

– Стёп… Это зачем ты так делаешь? Жалко же, – жалобно, почти шепотом спросил он.

– Ноги ваши беречь будем, бойцы, – жестко ответил я, разрывая последнюю штанину на широкие ленты, и коря себя за то, что не додумался это сделать раньше. – Идти нам ещё очень далеко по бурелому. И наш путь в два раза длиннее и грязнее, чем у остальных. Так что садитесь на валежник, обматывайте ступни, как портянки. А еще, ноги, обмотанные не так много следов создают, не очевидные. Нам нужно обмануть, а по ступням вычислят, сколько нас.

Я раздал им длинные полосы ткани. Микула, крякнув, без промедления начал мотать – на удивление ловко, туго, виток к витку перехватывая голеностоп. Видимо, деревенская жизнь уже научила его этому нехитрому делу. Тарас возился гораздо дольше, его озябшие, худые пальцы и не слушались, лента то и дело сползала.