Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан - Страница 84

И словно по команде, на звук его голоса из чащи вдруг выскочила детская фигурка. Та самая девчушка с растрепанной русой косой, что только вчера расспрашивала меня о Нине.

Она увидела опирающегося на палку Мартына, на миг остолбенела, споткнулась о торчащий корень, а затем вдруг сорвалась с места. Собрав все свои силенки, она побежала к нему и с разбегу бросилась парнишке на шею, уткнувшись лицом в его грудь.

– Мартын, ты живой! – сдавленно воскликнула девчонка. – А мы думали… мы так боялись, что вас всех там убили…

Глаза Мартына от неожиданности округлились. Он так изумлённо таращился на меня поверх её головы, будто отказывался верить, что всё это происходит на самом деле.

Остальные дети робко и неуверенно начали выбираться из густой чащи, поняв, что опасность здесь им не грозит. Они зашевелились в мокром папоротнике, подходили ближе, здороваясь с Мартыном, устало, одними краешками губ улыбаясь. С кем‑то из пацанов он по‑взрослому, крепко обнимался. Мрачное оцепенение спало.

Мартын лыбился во весь рот. Конечно, для него все они были настоящими друзьями, братьями и сёстрами. Теми, кого в холодных, насквозь продуваемых сараях сплотили животный ужас, голод, страх перед немцами и общая, хрупкая надежда на спасение. Я же не помнил этих ребят, не мог чувствовать того же что и они. У меня была другая война, взрослая. А вот Мартын был их плотью и кровью.

Кто‑то нервно засмеялся, некоторые начали слишком громко радоваться встрече. И на этих радостях видимо позабыв, что егеря и верная смерть всё ещё идут за нами по пятам.

– Цыц! – резко оборвала гомон Лиза, строго зыркнув на толпу. – А ну тихо! И так шуму на весь лес наделали, немцы за версту услышат!

– Да, ребята, слушайте эту злую тетку, – сказал я.

– Что? Это кто тетка⁈ – щло сверкнула она глазами.

Но стальной, командирский металл в её голосе уже дал заметную трещину. Колючий взгляд смягчился, на обветренных губах мелькнула едва заметная улыбка. Она тяжело, с облегчением выдохнула и с металлическим бряцанием закинула ППД за спину. Дети вмиг послушно притихли, втянув головы в худые плечи.

– Ладно, – нехотя протянула Лиза, явно решив смириться с неизбежным. – Твоя взяла. Разделяемся. Но, – она запнулась, подняв на меня виноватый, извиняющийся взгляд, – но от командира отряда я это скрыть не смогу. Я вынуждена доложить Белому всё как есть.

Я ничего не ответил. Лишь коротко кивнул. Вынуждена – так вынуждена. Устав есть устав, но моя совесть была абсолютно чиста. И если бы хоть сто раз передо мной встал этот проклятый выбор – выполнить приказ или спасти детей, сорвав задание, я бы каждый раз, не задумываясь, выбирал детей. Пускай даже ценой расстрела.

Мы не стали терять ни минуты драгоценного времени.

Лиза тут же по‑хозяйски занялась ранеными. Первым делом подошла к Алесю. Партизан тяжело сидел на поваленном стволе дуба, бледный как полотно, с плотно сжатыми до скрипа зубами. Она молча, без лишних слов принялась разматывать пропитавшуюся кровью повязку, ловко и привычно орудуя чистыми бинтами и склянкой с йодом.

Пленный немец так и остался лежать в кустах, куда его швырнули. Он не шевелился, лишь изредка с трудом, хрипя, приподнимал голову, шаря вокруг мутным, затравленным взглядом. Куда только подевалась вся его нордическая спесь? Теперь его великолепная офицерская выправка исчезла без следа. Сейчас на мокрой земле лежал просто жалкий мешок с дерьмом и костями, насквозь промокший и дрожащий то ли от утреннего холода, то ли от страха.

Убедившись, что Лиза справляется, я направился к детям.

Они всё ещё плотной стайкой толпились вокруг Мартына, и тот увлечённо размахивая руками, шепотом травил им нашу историю: как мы сбежали из немецкого лагеря, как пробирались через колючий малинник, как чудом наткнулись на Макара и вышли к партизанам, как нашли Грома. Дети слушали его рассказ, буквально раскрыв рты, на этот короткий миг напрочь забыв об усталости и боли. Кто‑то даже искренне улыбался.

Но как только я подошёл ближе, оживленный разговор мгновенно оборвался. Мартын тут же подобрался и состроил серьезное, взрослое лицо. Дети испуганно притихли и настороженно уставились на меня, ожидая приказаний.

В этой внезапной, повисшей над поляной тишине было что‑то невыносимо тяжёлое. Какое‑то затаённое, почти животное ожидание чуда. Или смертного приговора. Дети смотрели исподлобья, затаив дыхание, словно пытаясь прочесть по моему лицу, что будет с ними дальше. Спасены или снова брошены? Сердце болезненно сжалось. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось говорить им жестокую правду: что спасение – это лишь иллюзия, что настоящий кошмар продолжается, что им предстоит ещё изматывающий путь через лес, а преследователи могут нагрянуть в любой миг. И все же сделать это придется. Время стремительно уходило.

– Мне нужно трое самых старших из вас. Те, кто умеет ориентироваться в лесу и кто не побоится взять на себя ответственность за младших, – сказал я. – Мы вынуждены поделиться группы, чтобы рассеять, запутать следы, запах и сбить погоню со следа.

Ребята тревожно переглянулись. Кто‑то испуганно потупил взгляд, кто‑то нервно переступил с ноги на ногу, шурша травой. Тяжелая тишина затянулась.

Первым из толпы молча шагнул вперёд паренёк в драной телогрейке – поджарый, с широкими плечами, ростом повыше Мартына.

– Я смогу, – решительно и хмуро сказал он.

За ним вышли ещё двое. Тот самый худой парень со свежими багровыми царапинами на шее, который меня накануне узнал. Рядом плотно пристроился парнишка лет двенадцати: тщедушный, болезненный на вид, но с цепким и серьёзным взглядом, какой бывает только у людей, повидавших слишком много горя.

А следом, упрямо вскинув подбородок, шагнула девчонка.

Рыженькая, вся в веснушках, с огненными кудрями, выбившимися из‑под завязанного узлом рваного платка. Внутри что‑то болезненно екнуло: она до одури напомнила мне Веронику Зосимову из моего далекого будущего. Ту самую, которую я накрыл своим телом от беспилотника. Такую же отчаянно бесшабашную, с дерзкой искрой в глазах. На вид девчонке было пятнадцать, не больше, но в её осанке чувствовалась несгибаемая, абсолютно взрослая решимость и бесстрашие.

А может быть это ее прабабка? Вряд ли, конечно, но чего только не бывает на белом свете. Мне ли это не знать.

– Я силки ставить умею, – раздалось вдруг из глубины толпы. – Дичь добуду, если надо.

– А я по мху на север ориентируюсь, – пискляво добавил кто‑то ещё. – Не заблудимся.

Мартын, забыв про боль, тоже порывисто шагнул вперёд, но я сразу строго покачал головой.

– Нет, – отрезал я. – Тебе с ногой бегать нельзя. Ты головой отвечаешь за самых маленьких. Возьмёшь их и… – я запнулся на секунду, подбирая слова, – уходишь с Лизой и основной группой. Будешь помогать ей.

Мартын открыл рот, готовый отчаянно возразить. Я видел, как в нём закипает юношеское упрямство, – но он быстро передумал. Плотно сжал губы, коротко, кивнул.

Я утвердил четверых ребят, назначив их командирами малых групп. Они без лишней суеты разбились по отрядам, взяв на себя ответственность за тех, кто был меньше ростом и слабее. Я всерьез опасался, что такой безжалостный расклад и предстоящий путь по чащобе без взрослых их морально подкосит. Но нет. Страшная жизнь за колючей проволокой в Красном Береге их закалила. Война заставила их повзрослеть раньше времени.

В свою особую, отвлекающую команду я отобрал троих. Самому младшему, Юрке, было лет десять – чумазая копна русых вихров, смешной нос картошкой, но взгляд тяжелый, серьёзный не по годам. Второго звали Микулой – двенадцатилетний крепыш с широкими ладонями и тяжёлым упрямым подбородком, из породы тех, кто с малолетства мешки на спине таскал. Третий, Тарас, был постарше, на вид тринадцать, предельно молчаливый и по‑волчьи цепкий. Измождённое лицо, глубоко посаженные глаза, в которых давно и навсегда погас детский огонёк.

Я отвёл свою тройку в сторону, подальше от посторонних ушей, под сень раскидистой ели, и начал вводить в курс дела. Говорил тихо, чеканя каждое слово: