Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан - Страница 67

Мы с Лизой обменялись быстрыми, понимающими взглядами.

– А чей будет этот ваш… клещ Казюк? – спросил я, не сводя жесткого взгляда с окна.

– Да откуда ж я знаю! – в сердцах махнула Волька рукой. – Приблудился с лесу ещё прошлой осенью, как фронт откатился. Сказал, что из окружения вышел, что сам из‑под самого Могилёва родом. А своих, мол, не нашёл, фронт далеко, так у меня и застрял примаком. Говорит, военный он командир. Военный, а дела мужицкого ни на грош не делает! Дров не наколет. Только жрёт да пьёт. Скажешь ему слово поперек, так он кулаком по столу: «Я за вас, мол, кровь проливал!». А мы сами тут с матерью с голоду пухнем.

Явно же недоговаривала баба. Была у нее симпатия к мужику. Но, возможно, поссорились.

– Окруженец, значит? Дезертир? – холодно уточнила Лиза. – И партизаны знают о нем?

– Он самый, – кивнула женщина, утирая набежавшую слезу. – Все… забирайте. Боле не стану платить за тое, что яго не трогають. Был бы со мной… Бабам деревенским только в подол смотрит, за юбки щупает, а жрёт за троих. Вы бы его… – она вдруг осеклась, испуганно глянула на мою кобуру под пиджаком, побледнела. – Нет, не надо, сами как‑нибудь разберёмся. Греха не берите.

– Не бойтесь, хозяйка, – ровным, ледяным тоном сказал я. – Всё будет в порядке. Но поговорить с вашим постояльцем надо обязательно. Провести с ним, так сказать, разъяснительную работу. А ну, пропустите‑ка.

Я решительно толкнул скрипучую калитку и шагнул во двор.

– Ой, не надо, миленький, не надо! – отчаянно запричитала Волька, кидаясь следом и хватая меня за рукав. – Он же потом звереет с перепою! Он лютый будет, он нас со свету сживет, когда вы уйдете!.. И вообще забудьте все, что казала. Люб он мне. Все… исправится.

Она осеклась, так и не договорив. В покрасневших глазах плескался самый настоящий, животный страх. Неужто этот трусливый боров с перепою еще и руки на баб распускает? И одновременно она его любит? Вот уж права народная мудрость, что любовь зла, полюбишь и козла.

– Не бойтесь, – твердо, с нажимом сказал я. – Всё будет хорошо.

Я мягко, но непреклонно высвободил свой рукав из ее цепких пальцев и шагнул к крыльцу. За спиной услышал, как Волька тяжело, обреченно вздохнула, а бабка снова запричитала, глухо стукая клюкой. Лиза бесшумно скользнула следом.

– Я один зайду, – бросил я ей через плечо. – Сам разберусь.

– Тут постою, – коротко кивнула она, поправляя выбившуюся из‑под платка прядь. В руке ее уже тускло блеснул сталью пистолет. – Подстрахую улицу, если что.

Я рванул на себя тяжелую дверь и перешагнул высокий порог. В нос тут же ударил спертый, густой дух непроветриваемой избы: пахло кислым тестом, мышами, застарелым перегаром и куриным пометом. В полумраке, на широкой русской печи, укрывшись чужим рваным тулупом, лежал мужик. Здоровенный, плечистый. Лицо помятое, одутловатое от долгого пьянства, заросшее грязной щетиной. Глаза мутные со сна, но посмотрели цепко, с подозрением.

Он тяжело приподнялся на локтях, глянул на меня исподлобья.

– Кто такой? – хрипло, набычившись, спросил он.

– Это ты  кто такой? – нехорошо усмехнулся я, делая шаг в комнату и не убирая руку от кобуры.

Мужик замялся, сбрасывая тулуп.

– Петром меня величать, – сказал он уже более настороженно, оценивая мою выправку. – Угомонись, парень, свои.

– Казюк тебе больше подходит. Звание какое? – сухо бросил я.

– Тебе‑то на что? – снова огрызнулся он, тяжело спускаясь с печи на пол, но вдруг приосанился и с пьяной гордостью добавил: – Я старший сержант. Командир отделения. Орден имею, между прочим!

Но под моим ледяным взглядом он вдруг резко замолчал. Глаза его забегали по сторонам.

– Свои так не сидят, – процедил я, с презрением оглядывая его грязную исподнюю рубаху. – По чужим хатам, за бабьими юбками не прячутся. Что ж ты, командир, у этих несчастных баб на шее уселся? Последний кусок у них изо рта рвешь, пока другие воюют?

– А я свое уж отвоевал! – зло буркнул он. – Хватит с меня. Насмотрелся я этой бойни по самое горло. Проваливай, хлопец, подобру‑поздорову, не трожь меня. А то, не ровен час, самому не поздоровится!

– И как тебе только не стыдно, – я шагнул еще ближе, глядя ему прямо в бегающие глаза. – Ты – солдат Красной Армии. Командир. Орденоносец. А теперь во что превратился? В ничтожество. В труса. Отсиживаешься, как крыса в подполе, пока товарищи гибнут. Совесть по ночам не грызет?

– А не грызет! И не трус я! – взвился он, багровея и сжимая кулаки. – Я… я из котла выходил, всех своих потерял! Никого не предал! Никого не сдал!

– А в партизаны почему не пошел? – припечатал я. – Ты присягу давал Родину защищать. В лесу полно окруженцев. И они воюют. А ты бабу объедаешь да труса празднуешь. За бабьи юбки спрятался.

– Заткнись, щенок! – истошно заорал он и вдруг резко, по‑медвежьи, бросился на меня.

Я ждал именно этого. Легко ушел с линии атаки, пропуская мимо себя его тяжелую, неповоротливую тушу, и со всей силы, с разворота корпуса, врезал ему в челюсть. Коротко, жестко, от плеча. Голова Казюка мотнулась, он тяжело пошатнулся, но на ногах устоял. Здоровый, черт.

Я не дал ему опомниться. Добавил еще раз. Снизу в бороду. И с левой прямо в нос. Он громко выматерился, схватился за лицо, зажимая нос, сквозь пальцы хлынула кровь.

– Еще добавить? – холодно спросил я, занося кулак для контрольного удара.

– Хватит… – прохрипел он, испуганно отшатываясь к печи и вытирая кровь рукавом. – Хватит.

– Слушай сюда, ничтожество, – я брезгливо опустил руку. – Жалкое ты подобие солдата. Сиди здесь, на своей печи, недолго тебе сидеть осталось… Но если я только узнаю, что ты хоть пальцем тронул этих женщин или кого из местных… А я вернусь через пару дней и проверю, можешь не сомневаться. И тогда разговор будет совсем другой. В расход пущу, без трибунала. Понял меня?

Он затравленно молчал, отводя глаза в пол.

– Я спросил: понял⁈ – рявкнул я.

– Понял… – едва слышно выдавил он.

– Смотри у меня.

Я резко развернулся и вышел в сени. В голове уже зрел план: как вернемся к своим, обязательно доложу о нем командиру. Пусть наши разбираются. С собой его тащить сейчас резону нет. А вот партизаны придут, мобилизуют силой, сделают еще пару физических внушений. Заставят воевать – отлично, смоет позор кровью. А если упрется рогом – шлепнут в ближайшем овраге по законам военного времени. Не жалко. Лишь бы баб не терроризировал.

Вышел во двор.

Лиза стояла у крыльца. По ее мрачному, удовлетворенному взгляду я понял, что она слышала каждое слово.

Волька замерла у плетня, вжав голову в плечи. Она смотрела на меня со смесью ужаса и робкой, отчаянной надежды.

– Всё, хозяйка, – выдохнул я, поправляя пиджак. – Не будет он вас больше трогать. А в скором времени и вовсе исчезнет, забудете, как звать. Так что там с едой? Меняемся?

Она вдруг суетливо, с облегчением закивала:

– Сейчас, сейчас, ребятушки! Ой, спасибо… Сейчас всё вынесу, погодите!

– Расстрелять, – прошипела Лиза.

– Не нужно… Пока не нужно. Нужно командиру рассказать. И ты понимаешь, что это такое дело, что весь отряд замешан. За него же брали с баб своего рода налог. Рассориться со всеми? Пусть командир такие решения принимает.

В этот самый миг со стороны соседских дворов взметнулась пыль. Из‑за угла выскочила босоногая девчонка лет десяти. Перепуганная, она подлетела к забору:

– Тёть Воля! Бабушка! Там с тракта полицаи едут! На подводах!

Женщина в ужасе охнула, закрыв рот руками:

– Матерь Божья… Бегом! Домой! Прятаться!

– Твою дивизию… еще этого не хватало, – сказал я.

Глава 7

Москва, Лубянская площадь

17 мая 1942 года

Кабинет наркома внутренних дел на втором этаже большого здания на Лубянке встретил вошедшего Павла Судоплатова тяжёлым, спёртым воздухом. Лаврентий Павлович Берия работал, как и Хозяин, по ночам. Не любил этого делать, но Сам приучил многих решать вопросы после полуночи. Вот только не получалось окончательно перестроить свой организм на утренний и дневной сон.