Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан - Страница 57

Алесь легко перехватил его запястье, добродушно хохотнул:

– Тихо, тихо, воробьиная душа! Успокойся, боец. Спи, свои держат.

Он бережно, как куклу, прижал его к своей широкой груди. Аким моргнул, узнавая, тут же обмяк, уткнулся носом в куртку Алеся и мгновенно провалился обратно в забытье.

К рассвету, когда лес начал наполняться холодным, сырым светом, мы наконец добрались. Сосны расступились, открывая глубокую лощину, глухо прижатую к крутому, поросшему кустарником склону холма.

Я остановился, крутя головой, сразу же примечая место, особенности. Меня настиг Мартын. Он исподлобья зыркнул в сторону от открывшегося лагеря, в чащу и с какой‑то пугающей, совсем не детской жесткостью добавил:

– Я докажу, что тоже умею бить их. Не хуже вас.

Сказал он это так ровно и уверенно, что у меня по спине пробежал холодок, и я на секунду поверил: этот – докажет. Зубами фрицам глотки рвать будет, но докажет. И ведь были, я точно знаю, в белорусских лесах и отряды партизан из подростков. И били они немцев. И мы будем бить фашистов. И свои обещания исполнять, даже если обещали сами же себе.

От авторов:

НОВИНКА!

Снайпер из нашего времени приходит в себя в сентябре 1942‑го в теле молодого красноармейца, которого отправляют в Сталинград.

Вокруг самое пекло войны. Снайпер превращает сталинградские развалины в смертельную ловушку для нацистов. Враги зовут его Призраком Сталинграда.

Чтобы уничтожить Призрака, в город прибывает группа из лучших снайперов вермахта.

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/601543

Глава 3

Рогачевский район

15 мая 1942 года

Главный лагерь угадывался не сразу. С пятидесяти шагов это была просто дикая глухомань, сплошной бурелом да нагромождение замшелого валежника. Но наметанный глаз уже выхватывал сизые нитки дыма, стелющиеся в кронах, едва заметные «волчьи» тропы, аккуратно присыпанные свежей хвоей, и замершие в зарослях орешника настороженные фигуры с винтовками.

Владимир Александрович Белый негромко крикнул дозорным пароль.

Из кустов отозвались. Своих признали.

Мы входили. Партизаны начинали улыбаться, как домой возвращались. Другие подходили к ним, обнимались, радовались. Ко мне никто не подходил. Более того, от меня отошла Лиза. Ну и пусть осваивается. Я ей не нянька. Она, на секундочку, сержант госбезопасности. Но сердечко‑то щемануло, не без этого.

Лагерь оказался гораздо масштабнее, чем я предполагал. Это был настоящий лесной гарнизон, вгрызшийся в землю и слившийся с лесом. Сразу бросились в глаза десятка полтора балаганов и навесов, сбитых из толстых жердей. Сверху они были густо укрыты лапником и сшитыми внакидку трофейными немецкими плащ‑палатками характерного «осколочного» камуфляжа.

Чуть поодаль, в склонах оврага, угадывались добротные землянки. Бревенчатые накаты в два, а то и в три слоя – такие и прямое попадание из ротного миномета выдержат. Сверху крыши были так грамотно заложены срезанным дерном, мхом и пересаженным кустарником, что можно было пройти прямо по ним и не заметить подвоха. Выдавали их лишь узкие, занавешенные сукном входы да жестяные трубы‑дымники. Трубы были хитро выведены прямо в густые кроны старых елей, чтобы сизый дымок рассеивался в хвое и не демаскировал стоянку с воздуха.

В центре располагалась утоптанная до состояния бетона площадка для построений. Никаких открытых кострищ здесь не держали – береглись авиации, наверное.

Хозяйственный блок ютился чуть в стороне, в низине. Там, в глубокой траншее, скрывавшей отсветы пламени, жарко гудело высушенное бездымное топливо. Над огнем висели два огромных чугунных котла – видимо, бывшие колхозные. Оттуда тянуло густым, слюновыделительным духом вареной перловки, тушенки и легкого дымка. Возле них, орудуя длинной деревянной веселкой, суетился закопченный кашевар. Такой, типичный.

Он был полным, невысокого роста. Пару раз размахивал половником, отгоняя молодых партизан, которые, казалось, не только были голодными, сколько развлекались, дразня повара.

Еще дальше, в самом сухом и защищенном месте лагеря, виднелась самая большая землянка – санчасть. В отличие от остальных, дверь сюда была сколочена из настоящих досок, а к ней, под самым козырьком крыши, чтобы не заметила «рама» с неба, был прибит лоскут грязно‑белой ткани с неровным красным крестом из выцветшего кумача.

Над всем этим лесным поселком висел особый, ни с чем не сравнимый запах – смесь ружейной смазки, сырой овчины, дегтярного мыла, хвои и махорки. Запах обжитого, ощетинившегося стволами партизанского края.

Людей в отряде хватало. Человек сто, не меньше. И это кто находился прямо сейчас на Базе. А ведь есть еще посты‑дозоры, где бойцы смотрят за подходами к лагерю.

Пестрая, обстрелянная смесь из кадровых военных, не вышедших из окружения еще в сорок первом, и местных мужиков – бывших рабочих со жлобинских предприятий да колхозников из‑под Рогачева. Наверняка еще немало партийных работников разных мастей. Обмундирование соответствовало статусу: кто в прожженной армейской шинели, кто в домашнем суконном пиджаке, а кто и в трофейном сукне.

Да, со стороны могло показаться, что тут в крайней степени расхлябанная и не организованная рота немцев – столько тут было партизан в немецких кителях. В будущем на фото такого не увидишь. Там партизаны точно иначе одеты.

В лагере уже вовсю готовились к завтраку. У крайнего навеса пожилой боец в немецком кителе с перешитыми на советские пуговицами, разложив на брезенте ветошь, методично чистил винтовку СВТ – прогонял шомпол через газоотводный патрубок, густо пахнущий щелочной смазкой.

Женщин я насчитал всего пятерых: одна, с суровым обветренным лицом, возилась у хозяйственного блока, две кипятили бинты в ведре возле санчасти, а еще одна, совсем молодая, крепкая и фигуристая, ожесточенно чистила картошку, бросая в нашу сторону быстрые, тревожные взгляды. Но по разговорам партизан я уже знал, что есть в отряде и больше женщин.

Стоило нам пересечь невидимую границу лагеря, как пружина внутреннего напряжения, державшая меня на взводе весь марш, со звоном лопнула. Тяжесть пути отпустила, но взамен навалилась такая чугунная усталость, что ноги стали ватными и едва не подкосились. Адреналин отхлынул, оставив после себя сосущую пустоту под ложечкой и мелкую дрожь в коленях.

Нину мягко, но настойчиво увела за собой Марыся на женскую половину лагеря. Девочка даже не сопротивлялась, лишь отстраненно, словно во сне, кивнула мне на прощание и покорно побрела следом. Ну да… Мало мне Лизу защищать, еще и за Ниной приглядывать.

Белый остановился, стянул с головы фуражку, достал большой платок, вытер им мокрый лоб и, кивнув в сторону ближайшей, самой длинной землянки, коротко бросил:

– Там места есть. Детям – отдыхать. Да и вам, хлопцы, не мешало бы.

Даже не думая ни о чем, кроме как не уснуть еще до того, как лягу, я зашел в помещение.

В землянке, длинной, и необычайно широкой, чего снаружи не скажешь, рассчитанной человек на тридцать, царил тяжелый, густой полумрак, разгоняемый лишь коптящей гильзой‑светильником. Воздух можно было резать ножом: он пах земляной сыростью, немытыми телами и застарелым оружейным маслом. Вдоль стен тянулись сплошные дощатые лежаки, сбитые вплотную, укрытые соломой и старыми шинелями. Спали тут бок о бок, может так и согревая друг друга.

Посередине этого подземного барака стоял длинный грубый стол, сколоченный из неструганых досок, и две скамьи по бокам. На столе, среди россыпи крошек и просыпанной махорки, высилась пустая ребристая банка из‑под немецких мясных консервов, служившая пепельницей, и лежал надкусанный ломоть ржаного хлеба. В углу, у самого входа, примостилась деревянная кадь с темной, взболтанной водой и плавающим в ней жестяным ковшом.