Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан - Страница 49

Мартын и Нина обменялись долгими взглядами, полными красноречивого облегчения. Все мы прекрасно понимали: затей мы тут драку в первый же вечер — ничем хорошим бы это не кончилось. За разложение дисциплины могли и разоружить, и выгнать взашей в лес дурную работу выполнять, а то и к стенке поставить по законам военного времени. Скандал нам был категорически не нужен.

Аким, наконец, выскреб дно, поднял вихрастую голову, перевел философский взгляд с меня на удаляющуюся спину Тимоха и снова облизал ложку.

— Парень этот чернявый… — задумчиво протянул он с набитым ртом, тяжело вздохнул и вынес вердикт: — дурак, поди, какой-то. Косички он плести умеет… Тьфу, срамота.

Нина не выдержала: прыснула со смеху, поспешно прикрыв рот ладошкой. Мартын коротко хмыкнул, и даже на лице Лизы мелькнула слабая, благодарная улыбка.

— Устами младенца, — улыбнулся я, по-отцовски взъерошив светлые вихры Акима.

— Какой я тебе младенец⁈ — тут же праведно возмутился пацан, насупив брови. — Разве ж младенцы куропаток из пращи бьют?

— Ой, ладно тебе уже вспоминать. Раз получилось, а потом больше и никогда, — беззлобно упрекнула его Нина. — Теперь до самой старости хвалиться будешь?

— Не, не буду, — совершенно искренне ответил Аким, не почуяв подвоха. — Я еще настреляю! Вот новыми и буду хвалиться.

Обстановка немного разрядилась. Сытые дети заметно повеселели, расслабились, и они уже беззаботно перешептывались о какой-то своей ерунде, на мгновение забыв про войну.

Я же физически ощущал, как между лопаток сгущается тяжесть: Тимох теперь явно будет точить на меня зуб. Я буквально чувствовал затылком его злой, колючий, обещающий беду взгляд.

Лагерь тем временем пришел в движение — начались сборы. Партизаны деловито и бесшумно сновали туда-сюда. С глухим стуком рушились перекрытия временных землянок, влажной землей и дерном щедро засыпались угли костров, тщательно маскировались любые следы стоянки. Кто-то, кряхтя, закидывал за спину разбухшие вещмешки, кто-то со звоном проверял затворы, кто-то уносил ведра с остатками жидкой баланды. Белый, коротко переговорив с дозорными, нырнул в свой командирский блиндаж.

Я понял: момент настал. Дальше тянуть бессмысленно. Нужно возвращаться к вопросу, который сводил меня с ума и жег изнутри.

Я решительно двинулся к его землянке. Глухо стукнул костяшками пальцев по грубой сосновой притолоке. Белый ответил не сразу — он сидел в полумраке, и я уже видел его силуэт в проеме приоткрытой двери.

— Входи! — хрипло бросил он изнутри.

Я шагнул в сырую полутьму.

— Утро доброе, товарищ командир. Я всё с тем же делом, что и вчера.

Белый тяжело, со свистом выдохнул, потер лицо жесткими ладонями и мрачно кивнул на кривой чурбак, на котором я сидел в прошлый раз.

— Ну, давай обсудим твое дело, Степан, — он уставился на меня немигающим, уставшим взглядом.

— Надо идти в Красный Берег, — рубя слова, сказал я. — На разведку. Узнать подходы, систему смен, охрану периметра. И спасти детей, пока их там не выпили досуха.

Белый продолжал сверлить меня глазами. В блиндаже повисла вязкая тишина.

— Ты хоть понимаешь, о чем просишь? — заговорил он глухо, едва сдерживая раздражение. — В Красном Береге сейчас осиное гнездо. Там не один десяток немцев. Рота охраны, гарнизон, пулеметы на вышках, собаки, колючка в три ряда. Там госпиталь для немецких офицеров и охраняют их так, что нам отрядом не взять. И от Жлобина полчаса на машине и уже тут. Задержат, потом раздавят. Просто так, нахрапом, туда не сунешься. Если нас засекут на подходе — поляжем все, весь отряд. И детей тогда уж точно никто не спасет.

— Я же не предлагаю лезть с шашкой наголо, — упрямо гнул я свою линию. — Сначала — только разведка. Аккуратно посмотреть подходы, нащупать слепые зоны. Вычислить, по каким тропам можно подобраться к гарнизону, сколько смен у охраны. Всё досконально разузнать, составить схему, а потом уже ломать голову, как именно ударить.

— Думаешь, мы тут слепые? Думаешь, не пробовали? — Белый горько, зло усмехнулся. — Знаем мы про этот лагерь. И ничего сделать не можем. Сил у отряда не хватает на штурм. Да и людей мне своих жалко на верную смерть бросать.

— А детей вам не жалко? — я подался вперед. — Тех, кто там сейчас заживо сгнивает? Кровь из них тянут в госпитали, как из скота на бойне! А мы тут сидим по лесам, отсиживаемся.

— Не нажимай, — голос командира лязгнул металлом. — Не тебе меня совестью укорять.

Он сжал кулаки, шумно втянул носом спертый воздух землянки и спросил уже тише, медленно растягивая слова:

— А дальше что? Допустим, вытащим. Как ты их поведешь, детей-то, через лес? Обескровленных, больных, голодных, еле стоящих на ногах — по буреломам да болотам?

— Буду вести, — твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Как вывел этих троих. Не в первый раз. Тихо, по ночам, тропами, в обход патрулей. Эти выжили — и те выживут.

— А раненые? А те малыши, кто ходить не сможет? На руках их потащишь?

— Значит, на руках, — отрезал я. — Не бросать же.

— Немцы за нами тут же по следу пойдут, — не унимался Белый, пытаясь пробить мою стену своей суровой логикой. — Пустят овчарок, поднимут автоматчиков. Они такие вылазки не прощают. Сожгут соседние деревни дотла, перестреляют всех, кто нам хоть корку хлеба дал. Тебе их души на совесть вешать?

Градус спора накалился до предела, воздух в землянке казался раскаленным, но отступать я не собирался.

— У меня на совести будут те дети, которые прямо сейчас в лагере гниют заживо, — сказал я, чеканя каждое слово. — А то, что немцы мстят — так это война на уничтожение. Мы воюем, товарищ командир, а не прячемся.

Белый вдруг как-то разом сдулся. Злость в его глазах сменилась глубокой, неподъемной усталостью. Он покачал головой и тяжело выдохнул:

— Молодой ты еще, Степан. Горячий… Потому прощаю такое обращение. Да и не по службе оно, сам дозволил. Но будет иной раз…

Я промолчал, продолжая тяжело и непреклонно смотреть ему прямо в глаза.

— А кормить эту ораву голодных ртов ты чем собрался? — уже тише, но с нажимом спросил Белый, явно надеясь, что хоть голая логика заставит меня отступить. — Ладно сейчас лето, подножным кормом как-то перебьемся. А зимой что прикажешь делать? Кору жрать?

— Там же развернут госпиталь для немецких офицеров, — парировал я. — Еда, медикаменты. Всё это можно выгрести подчистую.

— Еда? — командир горько и недоверчиво усмехнулся.

— Именно. И аптека. Лекарства, стерильные бинты, спирт, ампулы с морфием! Это же для отряда сейчас дороже золота. Провизии на складах у немцев тоже предостаточно. А еще оккупационные марки — наверняка в сейфах навалом. Их ведь через связных можно выменять на продукты в селах. Вот и накормим своих детей.

— Своих детей? — Белый резко перебил меня, густые брови взлетели вверх. — Каких «своих»? У меня своих нет. И у тебя нет. У нас война, хлопец. Очнись. Не до спасения души сейчас.

— Там белорусские дети, — произнес я, изо всех сил стараясь говорить ровно, хотя внутри всё ходило ходуном от глухой ярости. — Наши. Истерзанные, живущие в животном страхе. Ты бы только знал, командир, что там с ними делают. Они же там умирают поодиночке, каждый день, тихо, как мухи.

Я явно наступил на самую больную мозоль. Белый дернулся, словно от удара хлыстом, и сжал кулаки.

— Мы тут воюем! — не выдержал он, сорвавшись на хриплый крик. — Мы каждый день под пулями ходим! А ты мне предлагаешь положить людей в самоубийственной атаке!

— Не самоубийственной, — твердо отрезал я. — Продуманной. Сначала — глубокая разведка. Потом — детальный план. И только потом — точечный удар.

Белый осекся. Тяжело задышал, глядя в земляной пол. Повисла долгая пауза. Было видно, как в нем ломает друг друга долг прагматичного командира, обязанного беречь отряд, и простое человеческое сострадание.

— Подумать надо, — глухо бросил он, наконец, отворачиваясь. — Обсудим детально, когда выйдем в главный лагерь. А сейчас — всё. Собирайся. Выступаем.