Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан - Страница 25

Без помощи партизанов шансы доставить документы в 4-е диверсионное управление НКВД было ничтожны.

— Подтянись! — хрипло скомандовал Резников, перехватывая поудобнее тяжелый автомат ППШ, и первым перешел на легкий, пружинящий бег.

Круживший сегодня на рассвете над самыми верхушками сосен немецкий самолет-разведчик — пузатый, тихоходный «Физелер-Шторх» — не оставлял никаких сомнений: бобруйские тыловые подразделения вермахта плотно сели группе на хвост.

И, что хуже всего, у старшего лейтенанта госбезопасности складывалось стойкое, леденящее душу впечатление, что в погоню за ними бросили не обычных тыловиков-обозников. Судя по грамотным обхватам и скорости преследования, в лесу каким-то образом оказались егеря — элитные, натасканные на лесной бой охотники, с которыми Резникову уже приходилось сталкиваться лицом к лицу в своей крайней операции в глубоком тылу противника.

На бегу Резников слушал лес. Запахи прелой хвои, влажной коры и цветущей крушины били в нос. Белорусские леса он знал неплохо, чувствовал их ритм. В школе ОСНАЗа в Витебске, а потом и когда она была временно переведена в Гомель, Николай Иванович Резников преподавал.

Он и учил выживать там, где не выживет зверь, замечать сломанную ветку за сотню метров и спать в снегу. Было бы иначе — после прошлых забросок в тыл врага от старшего лейтенанта госбезопасности не осталось бы даже строчки в архиве.

Внезапно Резников резко остановился и вскинул сжатый кулак вверх — сигнал «Внимание, замри!».

Оставшиеся бойцы — а это были всего-то пять человек, измотанные сутками непрерывного ухода от погони — тут же бесшумно, словно тени, рассыпались по позициям. Их некогда зеленая форма и пятнистые маскхалаты «амеба» давно превратились в сплошной комок серо-коричневой грязи. И она предоставляла дополнительные возможности для маскировки, но отягощала одежду.

Один из уцелевших разведчиков, жилистый ефрейтор Гусев, мгновенно присел на колено. Он плавно водил из стороны в сторону вороненым стволом трофейного немецкого пистолета-пулемета МР-40, контролируя левый фланг.

Справа, бесшумно скользнув за поваленный, густо поросший мхом ствол березы, укрылся еще один боец. Это была Лиза, или как другие звали, Лиса, — снайпер группы, по совместительству второй радист. Уже первый, после того, как группа потеряла больше половины бойцов. Но если бы еще была работающая рация. Радиостанция «Север» была потеряна во время предыдущего боя под Бобруйском. Другой не было.

Ее фигуру надежно скрадывал мешковатый пятнистый маскхалат «амёба», разбивающий силуэт на фоне лесной зелени. Из-под глубоко надвинутого капюшона, дополнительно перехваченного темным платком, выбивались жесткие, черные как вороново крыло пряди. Лицо, перечеркнутое полосами камуфляжной сажи, казалось застывшей маской, на которой выделялись только глаза — темно-карие, почти угольно-черные.

В них не было ни паники, ни суеты. Это был тяжелый, цепкий и абсолютно сосредоточенный взгляд хищника, хладнокровно сканирующего чащу, подмечающего каждую дрогнувшую ветку. И никто не знал, что на самом деле внутри девушки, да, девушки, а не бойца, бушевали эмоции и страхи. Но она умела взять себя в руки.

Верная снайперская трёхлинейка — безотказная мосинка с компактным прицелом ПЕ — сейчас покоилась за спиной, плотно обмотанная тряпичными лентами для маскировки, а тонкие, исцарапанные ветками пальцы с побелевшими костяшками намертво сжимали рукоять пистолета-пулемета Дегтярева — в густом подлеске он был куда надежнее длинного ствола. Лисе была предоставлена самозарядная винтовка Токарева, но она предпочитала безотказную трехлинейку.

Под этой суровой, пропахшей порохом и болотом экипировкой скрывалась совсем еще юная девчонка. В мирное время ей бы бегать на танцы в легком ситцевом платье, крутить любовь под хриплый патефон да сопереживать героям книжных романов. А она здесь. В сырой грязи, заброшенная в глубокий вражеский тыл, каждую секунду готовая поймать пулю из этих безмятежно-зеленых зарослей… или убить самой.

Но война нынче такая — безжалостная, лишающая возраста и пола. Взять хотя бы Лизу, Елизавету Максимовну Сабурову. До войны — гордость Осоавиахима, сдавшая нормативы на «Ворошиловского стрелка», спортсменка. Снайперскую школу она прошла при обороне Москвы. На вид — совсем девчонка, тонкая, как тростинка. И хотя ей уже перевалило за двадцать, и в мирной жизни она была бы чьей-то счастливой невестой, здесь она была безжалостным охотником.

Резников поначалу категорически отказывался брать её в свой диверсионный отряд. Бабам в глубоком тылу не место, считал он. Но особисты в штабе выложили на стол козыри, крыть которые было нечем: Лиса была не просто снайпером, бьющим белку в глаз. Она в совершенстве владела немецким языком. И, что еще важнее, была местной, белоруской.

Девушка могла виртуозно мимикрировать под деревенскую жительницу, сходу переходя на местный говор — ту самую тягучую «трасянку», где густо, как в котле, перемешались русские, белорусские, украинские и польские слова.

В самом центре короткого построения тяжело дышал лейтенант Глухов — тот самый раненый. Гимнастерка на его правом плече под маскхалатом потемнела и задубела от запекшейся крови. В здоровой левой руке он упрямо, до побелевших костяшек, сжимал тяжелый, с круглым барабанным магазином, пистолет-пулемет Дегтярева — ППД.

Старший лейтенант скользнул по нему взглядом и мысленно поморщился: стрелять из пятикилограммового автомата одной левой рукой — это только кусты стричь да врага на испуг брать. Отдача вырвет оружие из ослабевших пальцев после первой же короткой очереди. Но забирать ствол у лейтенанта было нельзя — морально сломается.

— Твою же бога душу мать… — тихо, одними бескровными губами выругался Резников, медленно опуская поднятую руку.

Причиной внезапной остановки и бешено скачущего пульса оказался… лось.

Огромный, матерый сохатый с тяжелой, разлапистой короной рогов замер буквально в пятнадцати шагах от диверсантов. Его массивная горбоносая морда с раздувающимися влажными ноздрями уставилась прямо на людей.

Зверь взирал на незваных гостей с настороженным, первобытным интересом. Как же! Зашли на его земли. Потрепанные, прошедшие через болота и грязь серо-зеленые пятнистые накидки превратили русских разведчиков в идеальных лесных призраков, сливающихся с поросшим мхом валежником. Лось, видимо, таких существ в своих владениях еще не встречал.

Но животный инстинкт не подвел. То ли тянувший низом ветерок донес до зверя едкий, чужацкий запах оружейного масла, пота и человеческой крови, то ли сохатый уловил плотоядный взгляд сержанта Липатова.

Липатов, не евший горячей пищи уже несколько суток, смотрел на огромную тушу расширенными, голодными глазами, инстинктивно облизывая пересохшие губы. Он уже явно представлял себе, как шкварчит на стальных шомполах над раскаленными углями сочное, истекающее жиром мясо здешнего хозяина леса.

Почувствовав исходящую от этих «кустов» смертельную угрозу, лось решил не рисковать шкурой. Фыркнув, он резко развернулся на мощных ногах. Земля глухо дрогнула. Перемахивая через высокие кусты крушины и с пугающим хрустом ломая сухие ветки, огромный зверь тяжелым галопом помчался в чащу.

Грохот от его бега разрывал напряженную лесную тишину, словно артиллерийская канонада. Резников скрипнул зубами: этот шум и треск ветвей немецкие егеря, идущие по их следу, могли услышать за добрую версту.

Старший лейтенант госбезопасности болезненно поморщился, до скрипа стиснув зубы. Столько изматывающих тренировок, столько часов науки ходить след в след, бесшумно, как призраки — и всё насмарку из-за одного… Лося. Он поймал себя на мысли, что с большим удовольствием добыл бы сахатого, отомстил бы зверю за то, что тот… просто отомстил.

Группа, не сбавляя темпа, снова перешла на бег. «Чуйка» командира уже не просто ныла, она ревела дурным голосом. Резников затылком чувствовал: немцы идут по пятам. Идут плотно, уверенно. Каратели взяли след мертвой хваткой, и спасительная темнота их не остановит.