Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан - Страница 18

Заросшими огородами, сливаясь с тенями, я бесшумно пробирался вперед. Когда пересекал соседний участок, меня заприметила дворовая собака. Пес вскочил и настороженно посмотрел в мою сторону.

— Тише, хороший… свои, не выдавай, — едва слышно шепнул я.

И пес словно всё понял: послушно склонил голову набок, тихо звякнул цепью и лег обратно в будку. У меня всегда были отличные отношения с собаками. Люблю я этих животных, а они такое на раз чувствуют.

Вскоре я оказался у бревенчатой стены дома, где заседали фашистские прихвостни. Осторожно прильнул к окну. Сквозь грязное, мутное стекло в тусклом свете предстала мерзкая картина: на засаленном столе валялась начатая бутылка мутного самогона, а рядом двое ублюдков терзали женщину, с животным смехом пытаясь разорвать на ней одежду. Она истошно рыдала и отбивалась из последних сил.

Быстрым взглядом постарался рассмотреть этих… Одеты они были вразнобой, как бандитская банда, коими они и являлись. На одном была выцветшая, грязная советская гимнастерка со споротыми петлицами и красными звездами, на другом — гражданский суконный пиджак или полушубок поверх засаленной рубахи.

Был виден и главный атрибут нелюдей — белая повязка на левом рукаве. У одного на повязке стояла немецкая печать, надпись «Polizei», у других, из тех чьи повязки можно было рассмотреть, криво нарисованный от руки крест. Заметил пятерых. Но не факт, что всех.

От лютой злости я до хруста сжал кулаки. Рука невольно потянулась к затвору винтовки, но я вовремя себя одернул. Нельзя!

Выстрелы разнесутся по всей округе. Непонятно, сколько их еще в других комнатах или в самой деревне. Даже если я сейчас положу этих, что не факт, грохот мгновенно выдаст наше присутствие. Начнется облава, и я выдам местоположение всего партизанского отряда. Действовать нужно тихо.

Вдруг один из полицаев, громко рыгнув, отстранился от жертвы.

— Пачакай, хлопцы, да ветру, — бросил он, на ходу подтягивая штаны. — Не пачынайте без мене.

— Быстрее, а то не вытерплю! — сказал тот, что марал своим телом солдатскую советскую гимнастерку.

Я понял: вот он, мой шанс. С другой стороны дома протяжно скрипнула дверь. Нащупав на земле тяжелый, увесистый булыжник, я начал бесшумно красться вдоль стены. Обогнул угол и замер.

Выглянул. Полицай пошатываясь, с предательской белой повязкой на рукаве, тот самый, у которого она была не самодельной, стоял у стены, что-то пьяно бормоча себе под нос.

Я тенью скользнул к нему со спины. Набрал в грудь воздуха, сжал камень обеими руками и со всего маху обрушил ему на голову. Удар пришелся с ювелирной точностью, прямо в основание черепа, проламывая затылочную кость, чтобы мгновенно отключить центральную нервную систему и не дать издать ни единого звука.

Полицай на какую-то долю секунды застыл с приспущенными штанами, и словно сломанный манекен, без единого стона начал заваливаться. Я успел подхватить и тихо уложил на землю. Тяжелый, гад, отъевшийся. Так что у меня казалось даже громко, захрустели кости, напряглись мышцы и сухожилия, но я не уронил эту неприятную ношу.

Оставлять труп просто так было нельзя. Если остальные догадаются, что его убили, поднимется тревога на всю деревню. А еще и репрессии начнутся. Пострадают люди. Еще и дознаются, что некто навещал Глашу. Так что… умнее нужно быть. Важно обставить всё так, будто эта пьяная собака сама поскользнулась в темноте и раскроила себе башку.

Мой взгляд упал на подходящий валун, выступающий из земли у деревянного, из прогнивших уже досок, крыльца. Я быстро подтащил тяжелое, обмякшее тело и уложил полицая так, чтобы проломленный затылок точно прижимался к острому краю камня. Мол, напоролся на него при падении. Для полной правдоподобности я подкатил под его сапог камень поменьше, имитируя, обо что он споткнулся.

Взгляд скользнул по прислоненной к стене винтовке убитого. Руки так и зачесались забрать её. Но нельзя. Пропажа ствола сразу выдаст убийство. Зато карманы обшарить стоило. В нагрудном нащупал плотную пачку оккупационных марок.

Соратники вряд ли знали, сколько точно денег он таскал при себе, поэтому купюры я без зазрения совести переложил в свой карман. Не все, чтобы еще больше уменьшить риски. Но деньги, пусть и такие особо грязные, пригодятся. В боковом кармане его галифе звякнули патроны. Забирать все неразумно, поэтому я отсыпал себе ровно половину, чтобы так же у осматривающих тело не возникло лишних подозрений.

Внутри дома женщина уже не кричала, а только глухо, затравленно скулила. Смерть одного ублюдка её пока не спасала, нужно было выманить остальных. Я знал наверняка: как только полицаи увидят мертвого собутыльника, животное желание насильничать у них мигом отпадет.

Стоя у трупа, я с силой грохнул кулаком по бревенчатой стене дома, имитируя глухой удар падающего тела.

Тут же метнулся прочь, растворившись в густых тенях сиреневых кустов.

Это сработало. Полицаи внутри мгновенно притихли. Я прижался спиной к стволу дерева, наблюдая, как в грязном окне мелькнули тени.

— Слышь… там вон Василь валяется, — неуверенно пробасил один из них, вглядываясь во двор.

— Пьяны, что ли, в стельку? — хохотнул второй.

— Да як бы не мертвяк!

Скрипнули петли, и оба полицая торопливо вывалились на крыльцо. Спотыкаясь, они подбежали к убитому и, растерянно ругаясь, начали тормошить безвольное тело.

Женщина к счастью, не растерялась. Пока эти мрази в замешательстве суетились над трупом товарища, она, отчаянно придерживая на груди разорванную рубаху, тенью выскользнула из открытой двери, шмыгнула за угол и ломанулась прочь по темной улице. Спаслась.

Я перевел дух. Что ж, пусть я не вырезал всё осиное гнездо, но хотя бы спас ни в чем не повинную душу и отправил в ад одного предателя. Программа-минимум выполнена.

И, стараясь даже громко не дышать, я тенью скользнул через заросший задний двор и вскоре благополучно вышел к неприметной лесной тропе.

Я бесшумно петлял знакомыми тропами. В голове щелкало, складываясь в цельную картину.

Главное — партизаны здесь, рядом, искать их вслепую по гнилым болотам не придется. Чутье кричало: дед с туго набитыми мешками ушел в лес неспроста. Наверняка снабженец или связной. Осталось лишь аккуратно выследить, куда именно вела та тропа с округлыми следами.

Но это потом. А сейчас: бегом в лагерь, к детям.

Добытая ноша приятно оттягивала уставшие руки. Я шел, глотая холодный воздух, и думал: теперь будет полегче.

Вскоре я вышел к ручью, отыскал знакомую неприметную тропу и по ней зашагал к нашему лагерю. Несколько раз останавливался, вслушиваясь в ночные шорохи, убеждался, что хвоста за мной нет, и шел дальше. Поднявшись на пригорок, я обшарил взглядом темнеющий силуэт шалаша. Из его недр тускло поблескивали глаза Мартына. Боец-молодец.

Он сидел, замерев, напряженно вглядывался в темноту, явно пытаясь понять: я это или чужак. Лишь когда я приблизился вплотную и поднял руку, давая знак, он сразу опознал своего.

Мартын выбрался наружу. Его цепкий взгляд мгновенно упал на чугунок и пухлый мешок.

— Добыл? — не веря своим глазам, выдохнул он. И глухо, с затаенной тревогой добавил: — Долго ж тебя не было. Я уж думал — всё.

— Разведка, дело небыстрое, — тихо ответил я, опуская поклажу на мох. — Главное, что всё вышло чисто.

— Хороша добыча, — Мартын жадно, по-взрослому ощупал мешок. — Что там?

— Бульба, сало, сухари. Одежа теплая. Даже лапти раздобыл, чтобы вам босиком не кровянить ноги. А еще лекарства принес. Ногу твою первачом промоем. Жить будешь, боец.

— Да мне и так уже…

— Первач не повредит.

— Ну да… первач не повредит…

— Думать брось выпить его. Это лекарство.

Я затащил увесистый мешок вглубь елового шалаша. Мартын довольным, но ревнивым взглядом еще раз окинул плоды моей ночной вылазки, а затем напряженно спросил:

— А что там в Денисовке? Фашисты?

— Полицаи сидят, — бросил я, снимая оружие. — Но я смог проскользнуть незаметно.