Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан - Страница 102

– Я не в обиде, Лиз, – спокойно улыбнулся я. – Но сомнения в том, что могу тебе довериться, есть. Сама понимать должна.

Она открыла рот, словно собираясь что‑то спросить, но слова замерли на губах, не успев вырваться наружу. И тут же, она вдруг, резко подавшись вперёд, впилась в мои губы жарким, отчаянным поцелуем.

В этом поцелуе не было ни капли романтики. Только горький привкус вины за вынужденное, продиктованное жестким уставом предательство, и дикий, пульсирующий адреналин. От неожиданности я на долю секунды опешил, но молодое тело, отреагировало быстрее, чем разум успел скомандовать «отставить».

Я ответил на поцелуй. Жёстко и властно. Мои руки, словно живя своей собственной жизнью, скользнули по её спине, спустились ниже и уверенно, по‑хозяйски сжали упругие ягодицы, вжимая горячее женское тело в себя. Лиза тихо, прерывисто выдохнула, поддавшись навстречу, словно ища защиты, опоры и полного забытья в этой внезапной вспышке первобытной страсти.

И в этот самый момент, когда грань контроля уже начала истончаться и рваться, когда я услышал полный истомы стон, а ее руки поползли под мою гимнастерку, нащупывая ремень, из густых зарослей неподалеку донесся приглушённый, сиплый шепоток.

– Гля, Михалыч, чё делается… – хрипло пробасил кто‑то в темноте.

– Тихо ты, дурень, спугнёшь! – зашипел второй старческий голос.

– Да куда там спугнёшь, он её уже за зад ее мацает. Как думаешь, завалит он её сейчас в кусты или нет?

– Да ну, не сдюжит малец. Это ж энкавэдэшница, она ему потом за такое самоуправство причандалы‑то отстрелит…

– А я говорю, трахнет! Ты посмотри, как присосались, аж искры летят… Спорим на кисет махорки?

Я резко отстранился, словно меня окатило ледяной водой из колодца. Слух мгновенно вычленил направление, откуда доносились звуки.

Лиза, тяжело дыша, сначала непонимающе заморгала, глаза дико сверкнули от возбуждения. А в следующее мгновение до неё донесся сдавленный скабрезный смешок из кустов.

Она испуганно замерла. В бледном свете луны было отчётливо видно, как густая, пунцовая краска стыда заливает её лицо. Сержант госбезопасности, элитный боец, хладнокровный снайпер… сейчас она выглядела как застуканная на сеновале деревенская школьница.

Лиза судорожно дёрнула подол гимнастёрки, поправляя форму. Она резко отвернулась, не посмев взглянуть на меня, и пряча пылающее лицо, метнулась прочь, мигом растворившись в ночных тенях лагеря.

Я медленно повернулся к зарослям. Наклонился, нащупал под сапогом увесистый сук и с силой, не целясь, метнул его в кусты. Раздался глухой удар, сдавленный мат и треск ломающихся веток.

– Ты чего? Озверел в край? – из кустов высунулись два возмущенных престарелых партизана.

– Эх вы, не стыдно‑то? Дядьки уже старые, седина поди во все места лезет, а по кустам шкеритесь, как пацанва сопливая, – негромко, с откровенной брезгливостью бросил я. – Обидели девчонку. Чего вы дурью маетесь‑то? Самим‑то не тошно? Тьфу…

Мужики разом стушевались. Их показная обида как‑то сразу сдулась, сменившись неловкостью.

– Да мы чего… мы тут просто сидели, – виновато забормотал один из них, поправляя шапку. – А вы тут это… сами пришли. Мы‑то что… мы ж ничего такого…

– Покурить мы отошли, – сипло поддакнул второй, переминаясь с ноги на ногу. – А ты сразу дрынами кидаться…

Но дальше оправдываться не стали. Сами понимали, что выглядят глупо и не по возрасту жалко. Старики ещё что‑то скомкано и пристыженно пробурчали себе под нос, а затем торопливо зашуршали ветками, спешно ретируясь во тьму от греха подальше.

Я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Идиотская ситуация. Глупая, паршивая и абсолютно несвоевременная.

Пока шел к землянке, злость отпустила. Я смотрел на случившееся уже не глазами ошалевшего от гормонов пацана, а мозгами взрослого мужика. Лиза… Девчонка же совсем. И плевать на её гэбэшные петлицы, стальную выправку и снайперский прицел. Психика‑то не железная. После такой мясорубки, после животного страха и чувства вины за то, что меня чуть не пустили в расход после ее донесения, её просто накрыло отходняком.

Нервы потребовали самой банальной, животной разрядки.

Только вот завтра… Завтра её сожрет профессиональный стыд. Сотрудница госбезопасности, сорвавшая маску ледяной суки и едва не попавшаяся на глаза лагерным трепачам – это для неё катастрофа. Она будет жрать себя поедом.

Начнет прятать глаза, отгородится уставом и заморозит тон, пытаясь стереть из памяти эту минутную слабость. И мне придется ювелирно вытаскивать её из этого глухого штопора. Потому что на войне дерганый, сомневающийся снайпер – это мертвый снайпер. А она мне нужна живой. Она важна. И, как я уже убедился, далеко не как боевой товарищ.

Я вошёл в общую землянку. В полумраке стоял густой, привычный дух: смесь сырости, оружейного масла, прелой махорки и пота спящих в тесноте людей. Пробравшись к своему месту под многоголосый храп бойцов, я стянул сапоги, бросил чью‑то свёрнутую телогрейку под голову и со стоном вытянулся на жёстких нарах. Мышцы гудели, требуя покоя. Голова казалась набитой ватой, обрывки мыслей вязли и лениво путались.

Завтра мне предстояло начать отбор – присмотреться к необстрелянным пацанам и выбрать толковых, чтобы потом, шаг за шагом, сколотить из них настоящий боевой отряд. Тратить время на размышления о девичьих губах будет уже непозволительной роскошью. Я закрыл глаза и мгновенно провалился в тяжёлый, глухой сон.

Утро выдалось сырым и зябким. Лагерь уже гудел, словно растревоженный муравейник. Повсюду царила суета: женщины вязали узлы с нехитрым скарбом, сбивали в стайки заспанных, притихших детей, кутая их в безразмерные взрослые телогрейки и перевязывая крест‑накрест старыми выцветшими платками. Готовилась масштабная эвакуация.

Я наблюдал за этим со стороны и ловил себя на мысли: не думал, что их начнут выводить так скоро, прямо сегодня. И всё же командование приняло правильное решение. Оставлять детвору в лесу становилось смертельно опасно, особенно учитывая то, какую войну мы собирались здесь развернуть. Этот лес скоро станет для немцев костью в горле, и детишкам тут точно не место.

Вдруг из стайки малышей решительно вынырнул взъерошенный Аким. Он подлетел ко мне, тяжело и обиженно дыша. Резко затормозив, он уставился на меня так, будто я его предал, и растерянно, до крайности возмущенно развел руками:

– Не! Ну это вот как вообще⁈ – звонко воскликнул он.

Я сразу смекнул в чем дело. В его глазах плескалась дикая смесь паники и жгучего возмущения. Казалось, он искренне не мог поверить, что его – почти взрослого, как он считает, бойца – смеют сгребать в одну кучу с этой хныкающей мелюзгой.

– Стёп! – он вцепился в мой рукав. – А меня‑то куда? Я никуда не пойду, понял⁈ Я с тобой останусь!

Я смотрел на его торчащие острые ключицы, на дрожащие плечи. В груди тяжело кольнуло. Я прекрасно понимал, что Акиму здесь не место. Лес, холод, постоянный риск получить шальную пулю – всё это не для него. Его бы в глубокий, безопасный тыл, вместе с остальными детьми, туда, где нет войны в упор.

– Акимка, послушай, – я мягко накрыл ладонью его худые, дрожащие пальцы. – Там будет спокойнее. Нормальная еда, крыша над головой, сон в теплой постели. Ты же умный парень, сам должен понимать, что так для тебя будет лучше…

Мальчишка резко отдернул руку. Его лицо мгновенно потемнело, губы упрямо сжались в тонкую линию, а во взгляде вспыхнула жгучая, горькая обида.

– Эх, ты… – глухо выдохнул он. – Предатели.

В этом коротком выдохе, в этом тяжелом взгляде, который он бросил на меня исподлобья, сквозило такое глубокое и взрослое разочарование, словно я только что предал его в самом важном. Не добавив больше ни слова, Аким круто развернулся и зашагал прочь, с ожесточением пиная попадающиеся под ноги шишки.

Я долго смотрел ему вслед, провожая ссутулившуюся спину тяжелым взглядом. Так будет правильно. Так будет лучше – для него же самого. Решительно выдохнув, я загнал тоскливые мысли на дно сознания и с головой ушел в работу. Времени в обрез: пока детей не увели, мне нужно собрать людей в отряд.