Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан - Страница 100

Мы сели вчетвером есть кашу. Я ел медленно, понимая, что после длительной голодовки набивать желудок нельзя. Ребята сидели рядом, уплетая ужин, и ждали. По их взглядам я видел: они хотели услышать, что именно произошло во время нашей вылазки. Понятное дело, что‑то они уже слышали, но им явно требовались подробности.

И я начал рассказывать: как засек в бинокль грузовик, увозивший детей из Красного Берега; как мы поняли, что везут их явно не с добрыми намерениями, и как отправили Алеся проследить. Как услышал выстрелы и рванул туда, не разбирая дороги. Как вступил в бой, как сняли немцев, как мы отбивали детей, и как Алесь получил ранение, прикрывая малышей. А потом – как угнали грузовик, чтобы увезти их подальше от расстрельной ямы.

Я рассказывал, как мы ехали по лесной дороге, как потом бросили машину и ушли пешком, прячась в лесах и путая следы. Как разделились: Лиза увела основную группу с детьми к лагерю, а я остался с тремя пацанами, чтобы оттянуть погоню в сторону. Как мы петляли по болотам, как Гром отвлек немецкую овчарку, как мы разделались с егерями и, в конце концов, вышли к своим.

Ребята слушали, не перебивая. Аким смотрел на меня, раскрыв рот. Нина прижимала руки к груди. Мартын молчал, но я видел, как он жадно впитывал каждое слово.

Когда я закончил, повисло молчание. Только ветер шелестел листвой над головой.

В этот момент из‑за деревьев вышел Белый с небольшим отрядом. Он остановился на краю поляны, бросил на меня короткий, колючий взгляд – в нем было всё: и усталость, и злость, и какая‑то невысказанная тяжесть. Он молча свернул к своей землянке, где его уже ждал Лебедев.

Я проводил его взглядом, но заходить следом не спешил. Дал Белому время, дал Лебедеву возможность ввести его в курс дела. Мысли внутри спутались в тугой узел, но я знал одно: здесь и сейчас решается слишком многое – не только для нашего отряда, но и для всей страны, для той самой победы, ради которой мы здесь проливаем кровь.

Перевёл взгляд на ребят. Они застыли – напряжённые и настороженные.

– Ладно, пойду‑ка я на разговор, – глухо бросил я, отставляя в сторону пустую миску.

Ребята проводили меня молчанием, в котором читалась какая‑то пронзительная, тихая тоска. Я поднялся, чувствуя, как нещадно гудят от усталости ноги, и неспешно побрёл к землянке командира.

Я постучал по косяку.

– Входи! – раздался резкий голос Лебедева.

Я откинул брезентовый полог и шагнул внутрь. Лебедев сидел на широком чурбаке, подавшись вперед к разложенной на столе карте. Белый стоял у стены, скрестив руки на груди; он смотрел на меня холодно и одновременно настороженно.

– Степан, – кивнул Лебедев, не отрывая глаз от схем. – Проходи. Садись.

Я опустился на свободный чурбак. Белый молча присел на нары. В землянке повисла тяжелая, гнетущая тишина.

– А он нам тут действительно нужен? – Белый первым нарушил затянувшуюся тишину, кивнув в мою сторону. – Это не его уровень, майор. Не его это дело.

Лебедев медленно поднял голову от карты. Его взгляд, прямой и не терпящий возражений, упёрся в Белого.

– Вот скажи мне, Владимир Александрович, – заговорил он спокойным, но при этом веским голосом. – Ты когда‑нибудь видел, чтобы обычный пионер уходил от профессиональных егерей, да еще и выводил за собой детей из‑под плотного огня? Чтобы он на немецком болтал, как на родном, в то время как наш переводчик корпит над каждым словом? И чтобы по крупицам информации собирал в такую стратегическую картину, такую чёткую мозаику будущих событий, что знал, куда немцы ударят, когда в Ставке генералы ещё только гадают куда да что? Нет? Тогда, может, пусть посидит. Раз уж он такой головастый. Глядишь, какую идею и подкинет. Свежий взгляд нам не повредит. А еще и другое…

Белый молчал. Его лицо, до этого напряжённое, стало задумчивым. Он переваривал слова Лебедева, прогоняя их через призму своего богатого, но всё же предвзятого опыта. Затем он коротко, почти незаметно кивнул. Тяжело вздохнув, он покосился в мою сторону. В его глазах, на миг промелькнула едва заметная усмешка, где‑то даже невольное признание, а взгляд так и говорил: «Ну и чертяка, всё‑таки выкрутился».

Лебедев, удовлетворённый, наконец отстранился от карты, выпрямившись. Его голос обрёл командную твёрдость:

– А‑ну, малец, выйди ненадолго, – сказал он, обращаясь ко мне. – Недалеко. Я позову.

Вышел. Но я же не виноват, что дверь не сильно плотно прилегает и что меня любопытство раздирает. Да не простое же мальчишеское. Может от этого разговора будут зависеть мои действия.

Лебедев, дождавшись, что я выйду, сказал:

– Пленный подтвердил всё, что говорил Степан. Дезинформация о Ржеве и газовых атаках – это тонкая, хитрая игра абвера. Настоящий удар будет на юг, на самом уязвимом участке фронта. Но для окончательного, железобетонного подтверждения этих слов нам бы ещё не помешал и высокоранговый «язык». Тут, в госпитале, такие есть. Но не потревожили ли вы улей… Мы должны торопиться, товарищ Белый, потому что сведения не просто важные – они критически важны. Если мы их не добудем вовремя и пропустим этот удар, – голос Лебедева понизился, стал жёстким, – война может быть проиграна очень скоро. И мы этого допустить не можем. Мы должны помешать им. Наша задача: взять в Красном Береге кого‑то из тех, кого перечислил пленный. Генерал‑майора фон Клауса, например. Или оберста Вебера. Если не выйдет с ними – взять того, кто помельче, но с доступом к информации. Но в любом случае задача у нас не самая простая. Будем заходить несколькими ударными группами, каждая со своей зоной ответственности.

– А как же дети? – спросил Белый. – Помимо тех, что мы вывели, там ведь остались и другие. Их там больше сотни. Мы ведь не можем просто бросить их там, майор!

И это было для меня удивительным. Сам же командир был против. А тут… выходит человек он, тоже переживает.

– Не бросим. Конечно, не бросим. Их будут выводить, – коротко, но твёрдо отрезал Лебедев. – Через «Суражские ворота». И нынче можно звать твоего героя малолетнего.

– Степан, войди!

Долго звать меня не пришло. Зашел.

Белый нахмурился, его лоб покрыли глубокие морщины. Он посмотрел на меня, потом продолжил разговор с Лебедевым.

– И как вы собираетесь их повести, товарищ майор? Сотню‑то детей?

– Не твоя это забота сейчас, Владимир Александрович. Также группами и поведём, – Лебедев решительно махнул рукой, пресекая дискуссию. – Там разрыв в сорок километров в линии фронта, между группами армий «Север» и «Центр». – Он ткнул пальцем в карту, указывая на узкую полоску земли, словно невидимую нить между двумя мощными ударами. – Там уже вывели больше двухсот тысяч мирных. Я организую проводников, налажу связь, и мы переправим их на Большую землю. Это вопрос решённый. Ты вообще понимаешь? Нет, не ты… Степан, а что с детьми этими сделать можно на благо Родине?

Проверяет меня? Или зачем такие вопросы. Ответил не сразу, думал о подвохе.

– Показать всему миру истинное лицо германского нацизма. Вот… дети, про них написать в газетах, пленного этого тоже заставить рассказать под протоколы, да он уже и наговорил…

Установилась тишина. Лебедев усмехнулся, посмотрел на Белого и сказал:

– Велика сила советской власти и руководящей роли партии, если вот таких молодцов страна растит. Победим, так заживем со сменой такой…

– Эт да… а самим на печку, да кричать в окно только, чтобы хлеба с мясом, да горелки несли, – сказал Белый и они с Лебедевым рассмеялись.

– Да и с немцем правильно, – сказал Лебедев. – С этим фон Бергом. Пусть наглядный пример будет. И суд, да такой, чтобы все газеты писали, иностранцы чтобы услышали.

– Я бы его к стенке поставил и расстрелял, мерзавца! – в сердцах воскликнул Белый.

Лебедев взглянул на Белого, и на его губах появилась едва заметная, горькая усмешка.

– Ну уж нет, Владимир Александрович. Его мы забираем с собой. Живым. Пусть весь мир узнает, что творилось в этом чёртовом госпитале. Он будет неопровержимым подтверждением: что дети служили донорами для офицеров вермахта, что их убивали, выкачивая кровь до последней капли. Фон Берг будет нашим свидетелем. Да и наверняка на допросе он мне не всё рассказал. Ему, думаю, есть ещё что добавить, когда он окажется в другой обстановке. А как победим – тогда он ответит за всё.