Свои люди - Сохрина Анна - Страница 44

Мару нещадно эксплуатирует вся лестница. Вот опять перед её дверью в шлёпанцах на босу ногу и пузырящихся штанах стоит Сёма.

— Мар, — жалобным голосом канючит он. — Ты бы позвонила в социал. Чего они деньги не шлют?

— Я уже звонила, — терпеливо, голосом учительницы втолковывает ему Мара. — Ты за мебель не отчитался. Тебе деньги на мебель дали? Дали. А где чеки?

— Так ты же знаешь, что их нет… — переступает с ноги на ногу Сёма.

Сёма — ходячая легенда нашей лестницы. Я подозреваю, что в этом тщедушном теле скрыты многие таланты. Один из них — терять всё, что у него есть.

Младший отпрыск небедной еврейской семьи, Сёма после отъезда родственников получил «в наследство» большую петербургскую квартиру в центре города, стоившую немалых денег. Сема немедленно женился в третий раз и прописал в квартиру новую молодую супругу. После серии печальных но, увы, закономерных событий Сёма с побитой мордой оказался в восьмиметровой комнате коммуналки. Но на этом не успокоился, а, решив во чтобы то ни стало разбогатеть вновь, продал комнату и чудом уцелевшие фамильные драгоценности и всю полученную наличность вложил под проценты в очередной фонд «МММ» конторы «Рога и копыта»… Сердобольные родственники не дали голодать и холодать сыну и брату — забрали к себе в Германию. За Сёмой был послан муж тётки, так как родня справедливо рассудила, что посылать деньги на билет — занятие пустое. В сопровождении родственника Сёма появился на немецком перроне в драных ботинках и с матерчатой сумкой в руках. В Германии ему, как чистокровному «контингент флюхтлинг», полагалась отдельная оплачиваемая квартира и социал. Родня подыскала Сёме квартиру в наших домах, принесла кое-какую мебель, подарила холодильник и телевизор… Живи себе и радуйся. Но это был бы не Сёма. К несчастью, в его руки опять попали деньги, две тысячи марок, выданные социаламтом на обзаведение мебелью. И Сёма вновь решил делать бизнес, пустить деньги в дело. И дело немедленно нашлось в образе неизвестно откуда взявшегося маленького человечка с бегающими глазками по имени Марк. Марк изъявил горячее желание участвовать в совместном предприятии, а для чего немедленно всю наличность забрать и вложить её в акции золотых рудников на Чукотке. Почему именно в акции и почему на Чукотке — эти вопросы Сёма не задавал. С таким же успехом Марк мог предложить ему покупку страусиной фермы где-нибудь в Мозамбике. Стоит ли забивать себе голову мелочами, думать о глупостях, когда через каких-нибудь два месяца он будет сказочно богат!

Деньги канули вместе с компаньоном, который оказался небезызвестным в кругах нашей эмиграции мошенником, обобравшим несколько десятков людей.

Марк начал свою карьеру с того, что появился на «корабле» и пообещал томившимся в тесных и душных каютах людям шикарные квартиры за очень умеренную плату.

— Всего двести-триста марок, — заявил новоявленный Остап Бендер, — и вы через два дня переезжаете. Но деньги — вперёд!

Через неделю одураченные люди понимали, что сделали трёхсотмарковый подарок проходимцу. Но найти его не могли. Наш герой на какое-то время испарялся, а затем находил новых простаков, доверчиво отдававших свои деньги, но уже в другом районе города. Кто-то из пострадавших его всё-таки разыскал и даже вошёл в его квартиру, где стоял колченогий стол и раскладушка. И что с него было взять? Деньги Марк молниеносно прогуливал, имуществом не обзаводился, расписок в получении сумм не давал… Да и кому жаловаться — социаламту?

Словом, и эти Сёмины вложения благополучно канули в чёрную дыру вслед за всеми остальными.

— Мар, так что, денег так и не дадут? — на всякий случай переспрашивает Сёма.

— Нет.

— Ну, тогда я пошёл к тётке обедать.

Сёмина родня кряхтит, стонет, возмущается, но исправно кормит его обедами и одевает. В семье не без урода. Но в еврейской семье от родственников не отказываются. Как-то не принято. И потом — куда Сёму денешь?

Пёстр и часто комичен эмигрантский мир. Как-то за ехала погостить к своей дочери Дора Михайловна, полная говорливая дама из Москвы. Она зашла к нам в дом, а у нас в это время сидел за рюмкой чая приятель мужа, насмешник и весельчак, кстати, бывший учёный-ядерщик.

— Ох, прямо не знаю, — кокетливо вздохнула Дора Михайловна, — ехать, не ехать… Голова идёт кругом.

— Конечно ехать, — сделал серьёзное лицо физик. — Да кто вы там? Старая вешалка… А здесь вы фрау.

Дора Михайловна застыла на диване памятником, а мой муж поперхнулся чаем.

Моя приятельница Ирка, существо на редкость искреннее и беззаботное, как-то произнесла гениальную по простоте и глубине фразу, которую я не могу отказать себе в удовольствии привести:

— Ах, — сказала как-то Ирка, с тоской глядя на лежащий перед ней учебник. — Когда меня заставляют учить немецкий, у меня полное ощущение, что меня спаривают с мужчиной, которого я не хочу.

Недавно к Ирке приезжала её мама Марфа Игнатьевна. Живёт она сейчас в Чернигове и имеет дачу — маленький фанерный домик с крошечным кусочком земли. Невиданная ранее заморская жизнь потрясла Марфу Игнатьевну, можно сказать, поразила в самое сердце. Иду я летним вечером мимо помойки, а был это как раз на эмигрантском языке день «шпермюлля», или «выброса», и вижу: стоит около выкинутого плюшевого гарнитура и огромного, допотопного телевизора Марфа Игнатьевна и жалостливо так по-бабьи причитает. Я подошла поближе и прислушалась.

— О-х, горюшко моё, горе… — раскачивается из стороны в сторону она. — Ведь всё это здесь пропадает, с собой не утащишь. А вещи-то какие хорошие… Эх, мне бы их домой, да на дачу.

Я тихонько отошла, а зайдя в лифт, с грустью подумала, что для этой старой женщины, всю жизнь горбатившейся на каком-нибудь советском производстве за жалкие гроши, — эти выкинутые по ненадобности вещи неслыханное, баснословное богатство. Ей, чтобы их купить, надо было работать не один год. В такой стране мы жили.

Мы поехали провожать Марфу Игнатьевну на двух машинах. Восемь здоровенных с человеческий рост баулов, набитых всевозможной одеждой и утварью, купленных на «трюделях» и полученных в «Красном Кресте», с трудом удалось затолкать в тесную щель купе. Проводник заругался и пригрозил высадить. Ирка улыбнулась и дала ему десять марок, и он, довольный, ушёл. Марфа Игнатьевна добралась благополучно. Родня встречала её, как королеву. Особенно бережно несли баулы с подарками.

Да, но я не о том. Есть ли в местах компактного проживания свои преимущества?

Конечно, есть. В наших домах есть свои парикмахеры, мастера по ремонту стиральных машин и телевизоров, свои специалисты компьютерщики, учителя музыки, поэты, художники и, конечно, врачи. И не простые, а доктора всевозможных наук, попасть к которым на приём в Москве, Петербурге, Риге и прочих столицах союзных республик нашей бывшей Родины считалось большой удачей. Их знаниям и опыту я, честно говоря, доверяю гораздо больше. А может, просто немецкие врачи такого уровня нам с нашими социальными «кранкеншайнами»[7] практически недоступны?

Если я задумываюсь, из каких разноцветных лоскутков складывается моя здешняя жизнь, то память услужливо достаёт слякотный декабрьский денёк, когда вся моя семья слегла с сорокаградусным жестоким гриппом. И как соседка снизу тут же сбегала в аптеку, а соседка сверху в магазин за продуктами. А еще через пару дней, когда моя дочка стала глухо и тяжело кашлять, из соседнего подъезда пришёл сухонький опрятный старичок. Он постукал дочку по спинке и груди костяшками пальцев, внимательно и быстро осмотрел, а затем сказал, что пока причин для беспокойства нет, в лёгких чисто, а температура — защитная реакция организма, и она снизится через пару дней.

— Кто это? — спросила я свою приятельницу.

— Профессор N.

Я охнула. Неприметный старичок был легендой ленинградской педиатрии, на приём к которому записывались за много месяцев вперёд, а благодарные мамаши были обязаны ему жизнью и здоровьем своих малышей.