Свои люди - Сохрина Анна - Страница 27

— Приехали! — сказал Марик. — С новым годом!

— С новым счастьем! — громко завопили мы. А теперь представьте себе — весёлая компания в новогоднюю ночь сидит, вернее, стоит в застрявшем лифте многоэтажного дома в страшной тесноте и духоте и громко кричит о счастье! Нет, мы всё-таки были неисправимо, ослепительно молоды…

Вплотную к Маринке, не спуская с неё влюблённых глаз, стоял Яша, а оставленный на лестничной площадке жених в это время тщетно метался по этажам, пытаясь понять, что же в самом деле произошло и как вызволить из злополучного лифта свою красавицу-невесту.

Можно ли найти лифтового мастера в новогоднюю ночь в новостройке на окраине города в те брежневские времена — вопрос попросту риторический.

Однако наши мальчики, надо отдать им должное, пытались кое-что предпринять. Максуд в носках, потому что его ботинки по ошибке надел некстати обидевшийся Димка, суматошно бегал по всем этажам, рыча восточные проклятья и пытаясь стамеской открыть дверь лифта. У него ничего не выходило, в результате он поранил себе палец и, окровавленный, был срочно транспортирован назад в квартиру и перевязан нашими сердобольными подружками…

Алик, час висевший на телефоне, понял тщетность своих попыток кому-либо дозвониться и побежал на улицу в мороз в тщетной надежде найти кого-то из толпы, кто разбирается в лифтах. На улице его обступила подвыпившая разгорячённая компания, немедленно предложившая выпить. Все громко горланили песни и пытались вовлечь Алика в хоровод. Какие проблемы, начальник? У людей праздник, в конце концов!

А у нас в лифте в страшной тесноте и духоте по очереди рассказывались анекдоты и стоял громогласный хохот.

Новый год из нас никто ещё так не встречал, будет что вспомнить! Хотя дышать становилось всё труднее…

А Яшка всё говорил что-то страстно Маринке, нашёптывал в её розовое прозрачное ушко, и она всё кивала головой. А он смотрел так пронзительно-нежно, что казалось, его любовь сейчас растопит железную коробку лифта и просто вынесет нас всех наверх, на свежий воздух, прямо к звёздам…

Не зря все гадания устраивают в новогоднюю ночь и все желания загадываются. Что-то происходит с алхимией неба на этом стыке прошлого и будущего, уже состоявшегося и только грядущего…

А в нашей кабинке и в самом деле что-то происходило…

Через четыре часа, уже в полседьмого утра, нас всё-таки вытащили. Полупьяная диспетчерша, чудом найденная уже впавшим в состояние отчаяния Аликом, нажала три заветные кнопки, и лифт дёрнулся, доехал до девятого этажа и раскрыл двери… Мы выпали на лестничную площадку в буквальном смысле этого слова.

Отдышались, выпили три бутылки шампанского, сплясали танец радости и освобождения, съели плов и пошли пешком на улицу… Больше никаких лифтов, упаси Боже, никакой этой сногсшибательной техники, только ножками. Во дворе на свежем воздухе торжественно выстрелили в уже начавшее розоветь небо хлопушками и громогласно прокричали «Ура». Маринка и Яша держались вместе.

А ещё через месяц Маринка объявила, что помолвку с деканским сыном разрывает, выходит замуж за Яшку и уезжает с ним в Америку…

Сейчас Яшка, Якоб Бергман, богат и знаменит. Он руководит крупной лабораторией Гарвардского университета и был в списке учёных, представленных на Нобелевскую премию. И ещё он по-прежнему нежно и трогательно любит Маринку, у них двое замечательных детей.

А в один из своих питерских приездов я случайно встретила Алика. От бывшего рослого и породистого красавца мало что осталось. Он ничего не достиг, сменил уже трёх жён, обрюзг и фактически спился.

— Ах, если бы тогда лифт не застрял, — говорит Маринка, холёная, слегка располневшая дама в элегантном дорогом платье от Кардена. Мы сидим с ней и её мужем в шикарной гостиной их огромного бостонского дома и пьём шампанское. — Если бы ты не стоял ко мне в такой близости, я б, может, никогда и не разглядела…

Маринка, насмешливо сощурившись, смотрит на меня, мысленно погружаясь в прошлое:

— Словом, если б не тот застрявший, воистину судьбоносный лифт, я бы наверняка прожила другую жизнь, не вышла бы замуж за Яшу и не была бы так счастлива! Правда, мой дорогой?

И Яша, убелённый сединами и научными степенями, согласно кивает головой. Ну чем не рождественская история?

2005

Эксперт по воспитанию

— Более педагогически бездарного человека, чем ты, найти трудно, — сказала как-то моя кузина. — Но почему-то у тебя растут хорошие дети…

По иронии судьбы знакомая тележурналистка позвонила мне на днях и пригласила участвовать в программе на тему воспитания. Почему из многих тем, о которых я могла говорить сколь угодно долго, цветасто и красиво, была выбрана именно эта тема? Вот так всегда — импотенты говорят о любви, слепые учат зрячих.

Отказаться было неудобно. Я вяло пыталась отнекиваться:

— Вот если бы что-нибудь про любовь…

— Про любовь будет в следующей передаче, а сейчас про воспитание.

Я пришла к указанному времени. Меня с группой других продвинутых родителей усадили в мягкие кресла и осветили со всех сторон юпитерами. Ведущая задавала вопросы, я надувала щёки и пыталась изобразить что-то умное. В конце съёмки все остались довольны, а я поплелась домой, ужасно ругая себя за ту банальщину, которую несла в эфире.

На следующий день дочка принесла из школы четвёрку за контрольную по математике и пятёрку за диктант, что по русским меркам, кто не знает, обозначает двойку и единицу.

Потрясая тетрадками над её головой, я орала в лучших традициях одесского привоза:

— Бестолочь! Тупица! Бездельница! — кричала я, багровея от праведного гнева. — И в кого ты только такая выродилась? Горшки пойдёшь мыть, больше никуда не возьмут! В Германии как раз не хватает тех, кто моет горшки!

Дочь беззвучно рыдала, сотрясаясь всем телом и размазывая слёзы с соплями по щекам. В самый разгар моих громких воплей в квартиру ввалилась съёмочная группа с телевидения — снимать показательную мать и ребёнка в счастливой семейной обстановке.

Через неделю передача вышла в эфир и её посмотрели мои многочисленные друзья и родственники в Израиле, Америке и Канаде. Канал был популярен и транслировался по всему русскоязычному эмигрантскому пространству. Тётки и кузины позвонили мне и сказали, что я, дочка и особенно наш кот выглядели на экране очень убедительно. Я же, увидев себя в телевизоре, ужаснулась своей толстоте, с расстройства съела коробку шоколадных конфет, а затем села на диван и задумалась.

Так отчего же вырастают хорошие дети?

Я абсолютно не умею возиться с малышнёй, и они, чувствуя это, никогда меня не слушаются. Когда мы въехали в кооперативный дом, а дело было в Ленинграде в восьмидесятые годы, то соседки по лестничной площадке договорились сидеть с детьми по очереди. Выяснилось, что у всей нашей компании дети примерно одного возраста. Разгадка была проста — на очередь на жильё в те брежневские времена ставили, когда в семье рождался ребёнок. И через определённое количество лет молодая семья, конечно же, с помощью родителей, могла построить себе кооперативную квартиру. Я и сегодня с нежностью вспоминаю наше женское соседское братство — мы все были молоды, дружны, открыты, и у нас у всех дети пяти-шести лет.

Когда приходила моя очередь сидеть с детьми — я загоняла их всех в большую комнату, привозила большой ящик игрушек на колёсах, закрывала дверь и удалялась на кухню с телефоном и книжкой. Через пару часов эта резвая компания разносила в клочья всю детскую («как после погрома» — обычно говорила моя соседка Дуся, оглядываясь по сторонам), но оставалась довольна друг другом и проведённым вместе временем. Слава Богу, обходилось без травм…

— Тебя надо лишить материнства! — кричала мне моя мать, однажды совершенно некстати приехавшая в разгар детского веселья. — Ты совершенно не умеешь обращаться с детьми!

Сына я родила ещё в розовой юности, едва исполнилось двадцать, учась на втором курсе университета. Сидела с ним вся родня по очереди. «Мать-кукушка», — дразнила меня бабушка. Я сцеживала грудное молоко в рожки и убегала на лекции, а семидесятилетний дед, бывший военный офицер, оставался с полугодовалым правнуком. И хорошо с ним справлялся, сказывалась военная выправка — всё у него было по часам, и кормление и пеленание. О, мой дед был удивительным человеком!