Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ) - Соболь Елена - Страница 22

— Потому что он тебя слышит.

Вот так просто.

Без украшений.

Без ревности в голосе.

Но именно от этого у меня внутри все неприятно сжалось.

— Ты сейчас серьезно отправляешь меня уговаривать другого мужчину не идти убивать моего бывшего мужа? — спросила я.

На секунду угол его рта дрогнул.

Почти болезненно.

— Если сформулировать так, звучит плохо.

— А как звучит по-твоему?

— Как единственный быстрый способ не дать Волкову получить подарок в виде горячего противника, который сам зайдет в капкан.

Я взяла папку на колени.

— Хорошо. Я поговорю.

Илья кивнул.

Но не тронулся с места.

— Что еще? — спросила я.

Он смотрел на лобовое стекло.

Потом тихо сказал:

— Я не хочу, чтобы ты ехала к нему одна.

Я даже не сразу поняла.

Потом поняла.

Даниил.

— Илья...

— Я знаю, как это звучит.

— Нет. Не знаешь.

— Знаю. Именно поэтому и говорю прямо.

Я молчала.

Внутри смешались усталость, благодарность и почти злость на тот факт, что два сильных, очень разных мужчины теперь оба в той или иной степени реагируют на мое присутствие в их жизни, а я при этом хочу только одного — чтобы никто больше не рушил мир моих детей.

— Я поеду одна, — сказала я.

Он кивнул.

Медленно.

Тяжело.

— Тогда хотя бы позвони, когда будешь заходить и когда выйдешь.

— Хорошо.

Пауза.

Потом я вдруг спросила:

— А ты ревнуешь?

Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить.

Илья повернул голову.

Посмотрел прямо.

— Да.

Черт.

Я отвела взгляд первой.

Потому что к такой честности нельзя быть готовой, если ты и так живешь на треснувшей почве.

— Зря спросила, — пробормотала я.

— Нет, — сказал он тихо. — Лучше так, чем опять врать вокруг главного.

И это было ужасно.

Потому что снова — правильно.

--

Глава 35

Даниила я нашла на строительной площадке за городом.

Не в офисе.

Не в кафе.

Не дома.

Среди сырой земли, бетона, досок и недостроенных стен.

Среди его настоящего мира.

Ветер был злой, мартовский.

Небо низкое.

Рабочие вдалеке что-то таскали, кричали, смеялись.

А он стоял у будущей террасы одного из домов, в грязных ботинках, куртке, с сигаретой в руке и лицом мужчины, который плохо спал и слишком много думал о насилии.

Когда я подошла, он даже не удивился.

— Илья послал? — спросил.

Я остановилась в двух шагах.

— А если сама приехала?

— Тогда хуже.

— Почему?

Он усмехнулся без радости.

— Потому что тогда я еще сильнее не хочу, чтобы ты видела, о чем я сейчас думаю.

Ветер рванул мои волосы из-под шапки.

Я заправила их за ухо.

Слишком медленно.

Слишком женски.

И вдруг остро почувствовала:

между нами уже давно есть что-то помимо общей войны, как бы я ни запрещала себе это формулировать.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила я.

— О том, — сказал он ровно, — что если бы я вчера был на пять минут позже, твой Гордей уехал бы с моей сестрой и ребенком. Или хотя бы с ребенком. И что с такими вещами у меня очень плохо работает цивилизованность.

Я кивнула.

— Понимаю.

— Нет, — он посмотрел прямо. — Не понимаешь. Ты слишком долго жила рядом с человеком, который все оборачивает в правила. А я рос в другом месте. У нас если мужик лезет в дом за сестрой с руками и правом, ему обычно ломают что-нибудь сразу.

Сурово.

Грубо.

Честно.

— И ты хочешь сломать Гордею что-нибудь сразу? — спросила я.

— Да.

— Тогда ты сделаешь ему лучший подарок.

Он резко отвернулся.

Затушил сигарету о бетонный блок.

— Знаю.

— От этого не легче.

Я подошла ближе.

Не трогая.

Не давя.

Просто встав рядом, как вставала теперь, кажется, уже слишком часто рядом с мужским гневом, который надо удержать не слабостью, а смыслом.

— Посмотри на меня, — сказала я.

Он посмотрел.

— Если ты пойдешь на него так, как тебе хочется сейчас, Милана останется одна. Ребенок останется в системе. А Гордей расскажет всем, что ее брат — неадекватный строитель с комплексами, который угрожал чиновнику и полез в семью. Ты это понимаешь?

— Да.

— Тогда не смей.

Он долго молчал.

Так долго, что мне самой стало тяжело дышать.

— Ты всегда так разговариваешь с мужчинами, которых просишь не убивать ради тебя? — спросил он хрипло.

Я моргнула.

Потом почти рассмеялась от абсурдности.

— Нет. Обычно у меня нет такой практики.

Он усмехнулся.

На этот раз по-настоящему.

Но сразу снова стал серьезным.

— Не ради тебя, Влада.

— Тогда ради кого?

— Ради себя. Ради Милы. Ради племянника. Ради того, чтобы не дать Волку решить, что он всех нас раскидал как надо.

Я кивнула.

— Вот и держись за это.

Ветер швырнул в нас мелкую снежную крупу.

Мы оба на секунду сощурились.

— Поедем, — сказал он вдруг.

— Куда?

— В тот дом. Который я тебе показывал. Там теплее.

Я замерла.

Не от страха.

От того, как мгновенно ожило внутри все то, чему я так упорно не давала имени.

Дом.

Лес.

Тишина.

Мужчина рядом.

Опасно.

Но я слишком устала все время отступать от любого пространства, где потенциально может быть не больно.

— Хорошо, — сказала я.

И по тому, как он на секунду закрыл глаза, я поняла:

не только я знала, что мы сейчас едем не просто греться.

--

Глава 36

В доме было тепло.

Тепло не как в помещении.

Как в идее защищенности, которую я почти разучилась ощущать без подвоха.

Даниил включил свет только в гостиной и на кухне.

За окнами темнел лес.

Внутри пахло деревом, кофе и свежей штукатуркой.

Тишина стояла такая, что слышно было, как щелкает батарея.

Я сняла пальто.

И почти сразу почувствовала себя слишком большой.

Слишком живой.

Слишком видимой.

В чужом доме это ощущается особенно остро:

как ложится ткань по животу,

как натягивается свитер на груди,

как устают ноги,

как хочется сесть не красиво, а удобно,

как звучит собственное дыхание.

Даниил варил кофе на кухне.

Не спрашивая, какой.

Запомнил, кажется.

Или просто чувствовал.

— Садись, — сказал он, поставив чашку на стол.

Я села.

Ладони легли на теплую керамику.

Сердце билось слишком сильно для простой поездки “в тепло”.

— Здесь очень тихо, — сказала я.

— Поэтому я его и люблю.

— Ты любишь этот дом?

— Да.

— Тогда почему продаешь?

Он пожал плечом.

— Потому что не все красивое можно оставить себе.

Фраза прозвучала почти двусмысленно.

И оба это услышали.

Я увидела по тому, как он сразу отвел взгляд в сторону окна.

Не толкал.

Не нажимал.

Опять не давил.

От этого становилось только опаснее.

— Иногда мне кажется, — сказала я тихо, — что после Гордея меня может качнуть в любую сторону, где просто не бьют.

Даниил поднял глаза.

— Меня это не устраивает.

Я замерла.

— Что именно?

— Что рядом со мной ты будешь думать не “я хочу”, а “здесь хотя бы не больно”.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как собственная чашка чуть звякнула о блюдце от дрогнувшей руки.

— Ты говоришь вещи, которые мне сейчас нечем выдерживать, — призналась я.

Он кивнул.

Медленно.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты не заслужила еще одного мужчину, который будет делать вид, будто рядом с тобой ничего не происходит, лишь бы не спугнуть удобный момент.

Черт.

Я закрыла глаза.

Ненадолго.

Потом открыла и посмотрела на него.

Он стоял у стола.