Холодное сердце (ЛП) - Алтай Нева - Страница 42

— Нам нужно заходить, мисс, — я напрягаюсь от голоса водителя. — Господин Руффо ждет.

— Да, конечно. — Засунув руки в карманы толстовки, я следую за мужчиной через вестибюль, облицованный темно-синим мрамором, к ряду лифтов.

Я не спала прошлой ночью. Совсем. Не помню, когда в последний раз ела и что это было. Чувствую, что вот-вот рухну бесформенным мешком. И морально, и физически я вымотана. Со вчерашнего обеда не могу связно мыслить. С тех пор как мне нанесли этот двойной, а потом и тройной нокаутирующий удар, который разбил все мои надежды куда эффективнее, чем прогноз доктора Рейнольдс для мамы. Я сейчас не в том состоянии, чтобы разговаривать с Руффо, но его человек не оставил мне выбора. Хотя чего я ждала. Никто никогда не смеет ослушаться приказа влиятельного члена Семьи. Особенно если этот человек — Адриано Руффо.

О чем он вообще может хотеть со мной поговорить? И почему сейчас, вдруг? О его жене? Прошли месяцы с тех пор, как я застала его с ее трупом, и он ничего с этим не сделал, так что дело точно не в этом.

Я не видела его неделями, с самого его отъезда в Нью-Йорк. Он не заезжал к Спада в последнее время, а я все это время ходила как в тумане из-за него. Но я ужасно боялась встречи с ним. Боялась, что он каким-то чудом раскусит, что мне снилось, как я его целую. Что этот сон до сих пор иногда меня преследует. Боже, когда речь заходит о Руффо, меня всегда разрывают противоречия. Словно маятник, который швыряет меня от влечения к нему до панического страха. А теперь, когда меня вот так вызвали, я вся на нервах.

Мы заходим в лифт, водитель подносит ключ-карту к считывателю, затем вводит шестизначный код. Он не нажимает кнопку конкретного этажа, но кабина все равно едет вверх. Прижавшись спиной к блестящей металлической стене, я смотрю на табло с меняющимися цифрами. Мы приближаемся к последнему — тридцать второму этажу, — когда цифры гаснут, но лифт продолжает ползти вверх. Наконец, он замедляется и останавливается.

Двери бесшумно раздвигаются, открывая элегантный, роскошный интерьер. Жемчужно-белые мраморные стены. Акценты из темного дерева и бронзы. Потолки высотой больше двенадцати футов. Великолепные произведения черно-белого абстрактного искусства. А посреди этого огромного, захватывающего дух пространства — стойка ресепшена с черной мраморной столешницей. Пустая, но все равно внушающая трепет. Охраняющая внушительные двойные двери.

— Прямо, в те двери. — Голос водителя едва не заставляет мое сердце выскочить из груди. — Я подожду в вестибюле. — Он придерживает дверь лифта, выпуская меня.

Я делаю несколько осторожных шагов по безупречному, похожему на стекло мраморному полу. Подошвы моих кед пищат о полированный камень. Звук тихий, едва слышный, но мне кажется, что он раскатывается громами по этому роскошному холлу.

Несмотря на изысканную красоту, пространство кажется холодным. Оглядываясь, я замечаю скульптуры, словно отлитые из бронзы. Фигуры людей в пугающих, неестественных позах — большинство, похоже, обнаженные — застыли в углах, и мне невольно кажется, что они следят за мной. Я вздрагиваю.

Передо мной высятся высокие двери. Темно-коричневые. С вырезанным геометрическим узором. Расходящейся волной.

Приоткрытые.

Позволяющие заглянуть в кабинет.

Сердцебиение учащается, словно пытаясь обогнать мои мысли. С каждым шагом стук в груди становится сильнее. Пока не начинает казаться, что грудная клетка вот-вот взорвется. Это не ново. Так бывает каждый раз, когда я оказываюсь рядом с Адриано Руффо. Не могу точно сказать, от волнения это или от тревоги. Скорее от тревоги.

Я не стучу.

Дойдя до дверей, я просто вхожу. Не знаю почему. Привычка стучать и ждать разрешения войти въелась в меня задолго до того, как я начала работать на дона. Может, потому что хочу обмануть себя, заставить поверить, будто у меня есть хоть капля контроля над собственной жизнью.

Два шага через порог, и я резко останавливаюсь. Ошеломленная открывшимся видом. За огромной стеклянной стеной во всей красе раскинулись Бостонская гавань и силуэт города.

— Великолепно, не так ли?

Я резко оборачиваюсь на голос в дальнем углу комнаты. Руффо стоит у панорамных окон, не отрывая взгляда от пейзажа. Руки скрещены на груди, от этой позы мышцы рук напрягаются под тканью пиджака.

— Да, — хриплю я, не до конца понимая, отношу ли это к панораме за окном или к мужчине в этом кабинете. Стоя там, он источает власть, словно грозный правитель, обозревающий свои владения. — Почему я здесь, господин Руффо?

— Поскольку виновный в смерти моей жены еще не найден, расследование остается открытым. — Он поворачивает голову, пригвождая меня своим жестким, ледяным взглядом. Расстояние между нами словно сокращается. Если бы я не знала, что это не так, поклялась бы, что он всего в вытянутой руке от меня. — На этой неделе ко мне нагрянул детектив, ведущий дело, и задал дополнительные вопросы.

Я невольно делаю шаг назад.

— Я ничего не скажу, клянусь.

— Знаю. Садись и взгляни на это. — Он слегка кивает в сторону стола из красного дерева в центре кабинета и нескольких аккуратных стопок бумаг на нем. Хотя единственное кресло — это массивное директорское, придвинутое к столу. Полагаю, его.

— Вам нужно, чтобы я подписала какое-то заявление, соглашение о неразглашении? — спрашиваю я, подходя к столу. — Я подпишу что угод...

Остальные слова замирают, когда мой взгляд падает на первую страницу ближайшей стопки. Сверху выделено имя моей матери, а ниже — детализация ее последнего больничного счета. Что за черт?

Я падаю в кожаное кресло и листаю бумаги. Неоплаченные остатки. Предыдущие счета. Выписки по моей кредитке. А затем смета расходов на пред- и послеоперационный уход, если маму примут в лист ожидания и ей повезет найти донора. Даже без ее имени на странице я бы узнала эту сумму. Эта цифра преследует меня в кошмарах. Я вижу ее каждый раз, когда закрываю глаза. Каждый раз, когда чувствую на вкус слезы поражения.

— Я поручил своему личному врачу изучить случай твоей матери, — голос Руффо разрывает натянутую тишину.

Я вскидываю голову.

— Как вы получили доступ к ее медицинской карте?

— У меня есть средства. — Он все еще у окна в дальнем углу, но теперь его внимание приковано ко мне. — Похоже, у нее осталось не так много времени. И насколько я понимаю, она не переживет еще одну остановку сердца. Которая может случиться в любую секунду.

— Не говорите так! — я сдерживаю слезы, но они все равно катятся по щекам. — Она не умрет. Она нужна мне...

— Как бы то ни было, без пересадки у твоей матери нет надежды на выживание. Каждый день промедления — это опасная игра. — Его слова обрушиваются на меня тысячетонным грузом.

Застыв, я наблюдаю, как Руффо подходит к столу. Открывает верхний ящик, отодвигает ежедневник в кожаном переплете и достает папку, лежавшую под ним. Раскрыв ее, он раскладывает содержимое передо мной. Внутри что-то похожее на результаты лабораторного анализа с кучей непонятных надписей и цифр. Имя пациента в верхней строке замазано черным маркером, но под ним в графе пола указан мужской. Это явно не мамины анализы, но мой взгляд цепляется за желтый стикер, приклеенный к нижнему краю страницы. На нем одно слово, написанное жирными красными чернилами:

«ПОДХОДИТ»

— Очень жаль, что твою мать не одобрили и официально не внесли в список кандидатов на пересадку, — констатирует Руффо, и в его тоне проскальзывает та самая зловещая нотка. — Особенно сейчас, когда, похоже, найден подходящий донор.

Я моргаю, не отрывая взгляда от папки. Что происходит? Почему он мне это показывает? И какое отношение здоровье моей матери имеет к расследованию убийства?

— Наверное, ты в полном отчаянии. Когда тебе отказывают в одном источнике финансирования за другим. Благотворительный фонд, варианты, предложенные координатором по трансплантации. Уверен, Спада были бы рады помочь, но проблемы, с которыми столкнулся дон, случились так не вовремя, тебе не кажется?