Холодное сердце (ЛП) - Алтай Нева - Страница 40

Я прослеживаю за взглядом Бартоломью, устремленным к дверному проему, где на пороге библиотеки сидит эта самая псина. Для несведущих он может показаться расслабленным: просто лениво присутствует, отдыхая вместе с нами, мельком наблюдая за происходящим и не проявляя ни малейшей осторожности. На самом деле он находится в состоянии полной боевой готовности. Готов в любую секунду ринуться в бой и вцепиться Барти в глотку. А может, и мне. И если он это сделает, я ничего не смогу поделать. Я спустил тысячи долларов на всевозможных экспертов-кинологов, но этот переросток так и не научился выполнять ни одну мою команду.

— Он поел, так что в этом плане ты в безопасности. — Я киваю на пижамные штаны Барти. — Но, думаю, эти твои штанишки ему не по душе.

— Что? Это подарок от жены. Ей нравились лепреконы. Вы не могли бы... попросить его уйти? Пожалуйста? Я не могу сосредоточиться, когда он так на меня пялится.

— Таффи. — Я киваю в сторону другой части дома. — А ну на кухню.

Пес одаривает меня скучающим взглядом. Затем просто кладет голову на передние лапы, полностью игнорируя мой приказ.

— Вы назвали кане-корсо, который весит сто с лишним фунтов... Таффи?

— Не я, — ворчу я. — Эту собаку мне подарил в качестве благодарности один психованный русский за то, что я порешал для него мелкую проблему на таможне. Это он дал щенку это идиотское имя.

Если у меня еще и оставались какие-то сомнения в том, что Сергей Белов — конченый псих, этот поступок развеял бы их в пух и прах. Кто еще в мире додумался бы назвать сторожевого пса Таффи? Да еще и кобеля. И что хуже всего, к тому моменту, как Таффи попал ко мне, он уже не откликался ни на что другое. То есть в тех редких случаях, когда он вообще соизволит выполнить одну из моих команд.

— Угу. И почему же за все наши сеансы вы ни разу не упомянули, что у вас есть собака?

— А какое это имеет значение?

— Никакого. Но мне кажется любопытным, что вы ни разу о ней не заговорили.

— Тебе кажутся любопытными самые дурацкие вещи, док. — Я устраиваюсь в кресле напротив Барти. — Лучше давай обсудим мой форс-мажор.

— Я весь внимание.

— Почему ты женился на своей жене?

Легкая складка между бровями Бартоломью — единственное свидетельство того, что мой вопрос застал его врасплох.

— Потому что я был влюблен в нее, конечно, — отвечает он, взяв себя в руки.

Бедолага. Эта сука сбежала, как только против него выдвинули обвинения во врачебной ошибке, и даже не оглянулась. Лишь еще одно доказательство того, что «любовь» — не более чем жалкая иллюзия.

— Почему? — допытываюсь я.

— Почему я был в нее влюблен? — Его брови ползут вверх. — Что ж, я мог бы перечислить все банальные причины, вроде того, что она была добрым человеком и мне нравилось проводить с ней время, но не думаю, что вы этого добиваетесь. Полагаю, вы хотите услышать, что я женился на своей жене, потому что с ней мой мир был просто лучше. Трава вокруг нее всегда была зеленее. А небо — синее.

— Ты решил связать себя узами с другим человеком только потому, что она делала небо синее?

С губ Барти срывается долгий, раздраженный вздох. Он ставит чашку с чаем на журнальный столик и подается ко мне, пригвоздив меня своим взглядом. — Я вижу, как вам трудно понять саму концепцию любви. Мы учимся на примерах. Но боюсь, те примеры, которые вам показывали в ранние годы, нанесли непоправимый ущерб.

Я встречаюсь с ним взглядом, безмолвно вызывая его снова поднять эту тему. За десять лет нашего знакомства я лишь однажды откровенничал с ним о своем детстве. Что едва не заставило его визжать от восторга. Он был уверен, что раскопал корень всех моих проблем. Проблем, которые, по его мнению, у меня вообще есть. Барти был вне себя от возбуждения при перспективе стать героем, исправить меня. Но очень быстро я дал ему понять, что не нуждаюсь в «починке», и навсегда закрыл эту тему.

Что не помешало ему время от времени пытаться вернуться к тому, что случилось почти тридцать лет назад. К инциденту, о котором я предпочел бы никогда больше не вспоминать. Но который даже сейчас сам лезет мне в голову.

Как и многие другие привилегированные дети элиты, я учился в одной из самых престижных школ-интернатов в Швейцарии. Для семьи с голубой кровью, вроде моей, не подходило ничего меньшего. Но древние титулы не всегда идут в комплекте с богатством. И на банковских счетах моего отца не было достаточно средств, чтобы позволить себе такие траты. Не то чтобы он признался в этом кому-либо. Статус и имидж были всем в его мире. Так что отец поддерживал видимость, хвастаясь перед всеми знакомыми богатством, которого у него на самом деле не было. Тем временем ему пришлось взять кредит, чтобы отправить меня в эту школу и сохранить лицо перед различными деловыми партнерами, чьи дети тоже там учились.

На первом году учебы, всего за пару недель до выпускных экзаменов, одной из самых известных бостонских банд пришла в голову идея срубить легких денег, похитив ребенка из богатой семьи. Благодаря громогласному, тошнотворному хвастовству моего отца и мании величия моей матери, они выбрали своей целью меня, хотя были семьи куда богаче нашей и цели гораздо ближе. Очевидно, они не удосужились навести справки.

Меня схватили прямо на улице во время поездки в соседнюю деревню. Запихнули на заднее сиденье минивэна и увезли в какую-то хижину в глуши Швейцарских Альп. В конце концов, когда стало очевидно, что мой отец не заплатит требуемый выкуп, меня хорошенько отделали, а затем выбросили на поляне в глухомани, предоставив самому себе, чтобы я сам искал дорогу к цивилизации.

— Почему ты так любишь ворошить это дерьмо? — Я закатываю глаза. — Это уже утомляет и не имеет никакого отношения к причине твоего присутствия здесь. Я выжил. Меня не преследуют кошмары об этом. Конец истории.

— Вас держали в заложниках два месяца! Похитители морили вас голодом и избивали до полусмерти, и все это время слали вашему отцу видео, где они вас пытают. И даже после этого он так и не заплатил выкуп!

— У него не было денег, Бартоломью. Чтобы их достать, ему пришлось бы продать все, что у него было, включая родовое поместье у озера Комо, которое принадлежало нашей семье поколениями. Но даже этого, вероятно, не хватило бы. Отцу пришлось бы расстаться с королевскими драгоценностями, которые его деду подарил итальянский король. С нашим наследием.

— Вы же были его единственным ребенком, ради бога!

— Потерянный ребенок приносит соболезнования. Потерянное наследие приносит позор. Он выбрал траур вместо бесчестья. Для человека его статуса я понимаю его выбор.

— А вы поступили бы так же? Выбрали бы процветание вместо жизни своего ребенка? Выбрали бы, по сути, собственную жизнь вместо его?

Я стискиваю зубы.

— Учитывая, что у меня никогда не будет детей, твой вопрос не имеет значения. Но ради этого гипотетического спора — да. Скорее всего, я сделал бы тот же выбор.

Мой ответ, наверное, ошеломляет его. Я никогда раньше не видел такого потрясенного выражения на его лице. Барти кажется по-настоящему шокированным.

— Вы реально чокнутый, Адриано. Гораздо сильнее, чем я думал.

— Ты так думаешь?

— Да. Полагаю, вы, пожалуй, самый безнадежный из всех моих пациентов.

— Ты был тюремным психиатром в тюрьме особо строгого режима, Барти. Большинство твоих пациентов были психами-убийцами. И давай не будем забывать про зверинец новых клиентов, которых ты набрал за последнее десятилетие.

— Именно это я и хочу сказать. — Он выдыхает. — Многие из них страдают психическими расстройствами, которые в значительной степени повлияли на их поступки. Вы же, с другой стороны, абсолютно вменяемы — с медицинской точки зрения, конечно, — и тем не менее ваши убеждения совершенно искажены. Ваши действия не поддаются никакой морали. Десятилетиями вами движет единственная цель — власть, и вы делали все, что считали необходимым для ее достижения. В том числе переступали через еще не остывшие трупы своих врагов. Да и вообще кого угодно, если они вставали у вас на пути.