Любовь не по плану - Соренсен Карла - Страница 15

Прежде чем Берк пошел к домику, он ткнул пальцем в кучку растений у меня под ногами:

– Я не собираюсь раскошеливаться на новые тюльпаны, так что будь внимательнее.

Я прищурилась и представила, что бы он сделал, если я бы кинула эту луковицу ему в голову, пока он будет спать. Берк улыбнулся, увидев мое выражение лица. Искренне. У него были белоснежные ровные зубы. Сквозь щетину проступала ямочка на коже. И у меня снова все внутри перевернулось. Какое же облегчение я вмиг испытала, когда Берк все же отвернулся и пошел к домику, насвистывая какую-то веселую мелодию.

Как только он исчез в дверях, я подобрала луковицу и швырнула в его сторону. Она с глухим звуком упала в четырех футах от входа. Вдруг дверь отворилась, и высунулась его голова.

– Я все видел, Каннингем.

Мои щеки вспыхнули.

– Я на то и надеялась, Барретт.

Берк хлопнул дверью. Я еле сдержала сильное желание закричать от досады. Интересно, как долго мы продержимся под одной крышей, не поубивав друг друга.

Глава седьмая

Берк

Раз уж я не мог сейчас сидеть на веранде во Флориде и позволять океану понижать мое давление, я довольствовался хотя бы тем, что Траверс-Сити тоже соседствовал с прекрасным, пусть и прохладным, водоемом. В задней части участка Кэмпбелл-хауса находилось то, что в будущем сделает собственность популярной: восемьдесят футов прибрежной полосы вдоль западного рукава залива Гранд-Траверс.

Я не мог поверить, что люди, купившие особняк у дедушки с бабушкой Криса, все это время пренебрегали побережьем. Это же безумие! Они могли продать это пространство и получить за него целое состояние.

На пожухлой траве, на пригорке над каменистым берегом, стояло одинокое деревянное кресло «Адирондак». Тут явно не хватало пристани. Места, где можно тихонько сидеть, наблюдая за медленно уходящим за горизонт солнцем, и держать в руке бокал вина или кружку пива. Ради этого стоило пройтись от дома. Отдыхая здесь после двух бесполезных собеседований и невыносимо долгой бессонной ночи, я чувствовал себя так, словно это кресло перенесло меня в другую реальность. Пусть тут и было гораздо холоднее, чем в южном штате, меня охватило нечто такое, что я не ощущал на заднем дворе дома Танси. Напряжение медленно таяло, уступая место тихому, настоящему умиротворению. Пока что это было единственное место на всем участке, где я мог это почувствовать.

Из-за того, как переменилась Шарлотта за время моего отсутствия, все мои благие намерения улетучились к чертям собачьим. Эта женщина любой ценой пыталась вывести меня из себя. Может, сестра была права? И я действительно теряю все свои социальные навыки, как только встречаю красотку, лишающую меня дара речи… Или, может, осмелев, Шарлотта просто научилась пробуждать во мне все наихудшее?

Мы не виделись прошлым вечером. Внутрь дома она проскользнула, пока я принимал ледяной душ (благо слесарь-сантехник должен прибыть с минуты на минуту). А когда я вернулся после перекуса в городе, дверь в ее спальню была уже закрыта. В течение ночи я периодически слышал приглушенный голос Шарлотты, как если бы она созванивалась с кучей разных людей, но в остальном ей удавалось не попадаться мне на глаза. «Оно и к лучшему», – убеждал я себя.

За колкостями, которыми мы обменялись перед домом, скрывался странный подтекст, который я никак не мог истолковать. И хотя я действительно был готов прийти и извиниться за свое поведение на прошлой неделе, все мои намерения улетучились, как только я увидел этот огонек в ее глазах. И чтобы не думать об огоньках или о бейсболке, натянутой на взъерошенный рыжий хвост, я глядел на водную гладь и пытался проанализировать недавние горе-собеседования с подрядчиками.

Я позволил Шарлотте захватить инициативу, все-таки именно она пригласила их на встречу. Так вот, первому парню вообще не стоило приезжать. Когда я показал Робу собственность и выслушал его ахи и охи из-за деревянных панелей, потолков с лепниной и половицами шириной восемнадцать дюймов[19] он заявил, что с радостью возьмется за проект. Через год. Такое вот у него ближайшее окошко в расписании. Глаза моего координатора проекта потухли сразу же после этой информации.

Второй парень разочаровал не меньше. За последнюю пару месяцев он растерял половину своей бригады, о чем почему-то Шарлотте сообщить забыл, а сроки выполнения работ – после той же экскурсии, после тех же ахов и охов – были озвучены слишком долгие, и соглашаться на них мы были не намерены. Сделает скорее за восемнадцать месяцев, чем за десять…

Вот почему я оказался на тихом берегу с охапкой документов от юриста и еще кучей бумаг от Шарлотты, накопившихся в мое отсутствие. Легко явно не будет. И дешево тоже. Мало того, если я действительно рискну со всем этим разобраться, то и долго отсутствовать больше не смогу. Не останется оправданий. Не смогу я скинуть на координатора абсолютно все свои обязанности. Мне предстояло принять так много решений, а я даже не знал, с чего начать. Мои мечты о мире и спокойствии рушились на глазах. И я не мог отделаться от мысли, что именно Шарлотта виновата в этом.

Я встал с кресла, сунул папку себе под мышку и направился к дому. После двух экскурсий, во время которых приходилось терпеливо слушать, как Шарлотта бахвалится всяким хламом перед подрядчиками, а они восторженно трещат в ответ, я вынужден был признать: когда реставрация завершится, это место будет выглядеть невероятно.

Проблема была в самом процессе достижения такого результата. Пусть я и привык нести ответственность за чужие мечты, именно эта ноша все же была как будто тяжелее прочих. Ведь когда я исполнял мечту отца, то хотя бы обладал неоспоримым футбольным талантом, потому и весь путь ощущался чуть полегче. К тому же талант еще и кормил мою семью. Тут-то все было по-другому. Я был лишним. Дураком, которому каждую деталь нужно разжевывать, а очевидные препятствия разъяснять простым языком. И быть в такой позиции мне не нравилось. Даже больше: черт возьми, я все это ненавидел. И из-за своего шаткого положения, стоило мне мельком заметить Шарлотту в окне на втором этаже особняка, я тут же почувствовал себя жалким. Обеспокоенный, я зашел через черный ход и позвал ее.

– Я тут, – крикнула она. – В хозяйской спальне.

Я поднялся наверх, стараясь ступать по левой стороне ступеней. Шагая по лестничной площадке, я изучал отслаивающиеся, выцветшие обои. Теперь в дырах на месте штукатурки мне виделись только долларовые купюры. Очень много купюр.

Оставшаяся мебель была собрана в спальнях в западном крыле дома. Накрытые простынями призрачные силуэты будут стоять до тех пор, пока Шарлотта не придумает, что с ними сделать. И, проходя мимо каждой открытой двери, я мысленно подсчитывал, как много мебели было внутри.

В центре каждой из этих спален стояло по кровати, высокой и тяжелой. И у каждого балдахина было по четыре стойки-колонны, чудом уцелевшие после многолетнего надругательства над домом. Чудом было и то, что никто так ни разу и не ворвался внутрь, выбив окна, и не вынес весь особняк. Когда я оказался у порога хозяйской спальни, то уже сбился со счета.

– Почему ты просто не продашь всю эту рухлядь? – спросил я, заходя.

Шарлотта резко повернулась в мою сторону. Ее ручка застыла в воздухе над блокнотом.

– Какую рухлядь? – На последнем слове она сморщила нос так, будто сказать его было ниже ее достоинства.

Я махнул рукой, намекая на всю комнату. Она была большой, с двумя гигантскими окнами и видом на задний двор. За несколькими рядами деревьев виднелась озерная гладь. В этой спальне тоже высилась кровать с балдахином, без матраса. Стоял невероятно уродливого зеленого цвета диван с подлокотниками с закругленными углами. У изножья кровати располагалась банкетка с цветочным узором, при виде которого хотелось лишь плакать. И была еще куча приставных столиков, резных золоченых зеркал вместе с какой-то штукой, которая была не то креслом, не то диваном, не то кушеткой и которая пробуждала во мне такое чувство отвращения, что я едва мог на нее смотреть.