Легендарный Повар 2 (СИ) - Котляров Лев - Страница 4

Картина во дворе открылась впечатляющая. Фёдор и Грумхильда уже вовсю работали. Минотавр сгребал обугленные головешки в огромную кучу у забора, словно здоровенный экскаватор. Наклонился, подхватил граблями целую охапку, выпрямился и одним движением отправил их в общую груду. Мощно! Рядом с ним орчиха собирала щепки, золу и обгоревшие доски. Её руки двигались быстро и без лишних движений.

А между ними, как заправский надсмотрщик, расхаживал Бекон. Хвост трубой, уши торчком, глаза прищурены. Кот вышагивал по двору с таким видом, будто именно он руководил всей уборкой. Время от времени он останавливался и тыкал лапой в какую-нибудь щепку, которую, по его мнению, пропустили. Потом переводил взгляд на Фёдора, требовательно мяукал и шёл дальше.

— И этот туда же, — ворчала Грумхильда, подбирая очередную головешку. — Всюду свой нос суёт. Я уж эту щепку три раза поднять пыталась, а он мне лапу на неё кладёт и шипит. Мол, не тронь, это моя добыча.

— Он су-шеф, — прогудел Фёдор не оборачиваясь. — Ему можно.

— Кто? — орчиха выпрямилась и упёрла руки в бока.

— Помощник повара, — пояснил минотавр. — Марк его так называет. Он за порядком следит.

— Помощник, значит, — Грумхильда хмыкнула и покосилась на кота. — А по мне, так наглец рыжий. Ладно, пусть следит. Лишь бы под ногами не путался.

Бекон, услышав это, демонстративно уселся точно на том месте, куда орчиха собиралась шагнуть, и принялся умываться. Грумхильда вздохнула, обошла его стороной и продолжила работу.

Я вышел на крыльцо, и все трое одновременно повернули головы в мою сторону.

— Доброе утро, — сказал я.

— Утро доброе, — отозвалась Грумхильда. — Выспался?

— Вполне. А вы, я смотрю, уже давно на ногах.

— С рассветом встали, — орчиха кивнула в сторону Фёдора. — Этот громила меня разбудил. Сказал, что работы много, а день короткий. Я и пошла.

— Я ей в седельной постелил, — добавил Фёдор, не прекращая сгребать головешки. — Матрас отдал, который ты для меня принёс. А сам на сене, в конюшне. Там тепло.

Я посмотрел на Грумхильду. Она была в своём ярком платье, но если вчера я его запомнил грязным, то сегодня оно выглядело почти чистым. Успела постирать, что ли? Поверх она надела огромный передник, он доходил ей почти до щиколоток, а лямки пришлось подвязать узлами, чтобы он не подметал пол.

— Чей передник? — спросил я.

— Нашла в седельной, — ответила орчиха не оборачиваясь. — Висел там на гвозде, пыльный. Я его выстирала ещё затемно. Негоже на кухне без передника. Да и платье жалко, всё-таки последнее.

Я перевёл взгляд на Фёдора и только сейчас заметил, во что он одет. На нём были старые штаны из грубой ткани, которые явно когда-то принадлежали человеку, а не минотавру. Они едва сходились на поясе, застёгнутые на верёвку вместо ремня, а штанины доходили только до середины икр. Рубахи на нём не было вовсе. На плече красовался свежий ожог, который он заработал вчера, когда тушил сарай.

— А это откуда? — я кивнул на штаны.

— Грумхильда дала, — Фёдор на секунду прервал работу и выпрямился. — Сказала, что неприлично без штанов… — он замялся. — Я же без вещей пришёл, у меня своего ничего не было. А те штаны, которые на мне были, они порвались, когда я забор чинил.

— Почему не сказал? — спросил я.

— А чего говорить? — минотавр пожал плечами. — Летом тепло. Я привык.

— Привык он, — проворчала Грумхильда. — Я как увидела его вчера, чуть не поперхнулась. Голый по пояс, рваньё на бёдрах болтается, и ещё рогами своими чуть мне глаз не выколол, когда наклонялся. Нашла в комнате наверху старые штаны, небось со времён деда короля там лежали, кажется. Пришлось вставить клинья по бокам из мешковины. Всю ночь шила, а вот передник подогнать не успела.

— Ты и шьёшь? — удивился я.

— А что делать? — орчиха развела руками. — Я баба одинокая. Всю жизнь сама: и шью, и стираю, и печку топлю, и хлеб пеку. Ничего, привыкла.

Я посмотрел на неё внимательнее. Под глазами у Грумхильды залегли тёмные круги: видно было, что она и правда не спала почти всю ночь. Но держалась она бодро, и в голосе не было ни жалобы, ни укоризны.

— Спасибо, — сказал я. — За штаны и за всё.

— Не за что, — она махнула рукой. — Ты меня с дороги подобрал, накормил, крышу дал. Так что теперь я у тебя в долгу. А долги я привыкла отдавать.

Она наклонилась и подняла с земли увесистый кусок обгоревшего бревна. Фёдор шагнул к ней, хотел взять его из её рук, но орчиха отстранилась.

— Сама справлюсь, — сказала она. — Ты вон ту кучу разгребай, а то до вечера провозимся.

— Оно тяжёлое, — заметил минотавр.

— А я, по-твоему, пушинка? — Грумхильда усмехнулась и легко, без видимого усилия, переложила бревно на плечо. — Я, может, и не такая здоровенная, как ты, но мешки с мукой по пять пудов таскала, и ничего. Иди, иди, работай.

Фёдор посмотрел на неё с уважением и вернулся к своей куче.

Я заметил, что у колодца стоит большая деревянная бадья, полная воды, а в ней замочено что-то тёмное и подозрительно сильно напоминавшее мои штаны. Так вот куда они подевались!

— Это все наши вещи? — спросил я.

— Стирать буду, — ответила орчиха. — У вас тут всё грязное. И пожаром пропахло. Я уж замочила пока, а как с уборкой закончим, постираю. У тебя мыла нет? Или всё золой можно?

— Золой, — кивнул я. — От печи, и от пожара вон целая куча.

— Вот и славно, — Грумхильда удовлетворённо кивнула. — Зола — она лучше мыла отъедает. Особенно жир. Ты, кстати, завтракать будешь? Кот уже свою порцию получил, да и мы перекусили, а у тебя глаза голодные. Да и потом тебе сегодня в город ехать.

— В ратушу, — подтвердил я. — За разрешением на торговлю. И в гильдию заодно загляну, может, лицензия уже готова.

— Вот и поешь перед дорогой, — орчиха отряхнула руки от сажи. — Я приготовлю. Ты не против, если я на твоей кухне похозяйничаю? Я утром уже глянула, что у вас в кладовой есть. И в погребе заодно посмотрела.

Я хмыкнул. Значит, пока я спал, эта женщина успела не только постирать передник и сшить Фёдору штаны, но и провести ревизию продуктов. Хозяйственная мне попалась помощница, ничего не скажешь.

— Не против, — ответил я. — Наоборот, интересно посмотреть, как ты готовишь.

— Ну, смотри, — Грумхильда направилась к кухне. — Только не обессудь. Я готовлю просто, без ваших этих… как их… деликатесов. Еда должна быть сытной, понятной и вкусной. А всё остальное — баловство.

Бекон, услышав про еду, мгновенно бросил свой наблюдательный пост и первым влетел в кухню. Я вошёл следом, оставив Фёдора заканчивать уборку.

На кухне было светло и чисто. Грумхильда успела протереть столы и подмести пол ещё до моего пробуждения. Печь уже дышала теплом, орчиха растопила её, едва встав, и теперь угли тлели ровным слоем. На разделочном столе лежали продукты, которые она достала из кладовой. Я прошёлся взглядом и оценкой по плотному тёмно-красному куску кабаньего сердца, шмату сала с прослойками мяса и паре луковиц. Рядом в мисках лежали зубчики чеснока, одно яйцо, специи и горсть муки в плошке.

— Сердце кабанье, — сказала Грумхильда, заметив мой взгляд. — Ты его в рассоле держал, хорошо. Мягкое будет. Сделаем паштет и запечём в тесте. Просто, сытно и с собой можно взять, если что останется.

— В тесте? — переспросил я.

— Ну да, — орчиха взяла сердце, осмотрела, обнюхала. — Ты не думай, я не просто так. Я уже сто лет так готовлю. Сердце или печень прокручиваешь, смешиваешь с салом, луком, специями, заворачиваешь в тесто и в печь. Получается пирог с мясной начинкой. Только начинка не кусками, а паштетом. У нас в семье это называлось «сердечный хлеб». Еда бедняков, но вкусная, пальчики оближешь.

Я кивнул, устраиваясь на лавке. Бекон уже сидел на ней и внимательно следил за происходящим. Его хвост подрагивал от нетерпения.

Грумхильда взялась за работу. Двигалась она совсем не так, как я: не было в её движениях профессиональной плавности, которую вырабатывают годами в высоких кухнях. Она работала просто, грубовато, но удивительно уверенно. Чувствовалось, что эти руки знают своё дело. Всё получалось само собой, естественно, как дыхание.