Корни кузнеца - Сидоренко Валентина Васильевна - Страница 6

Бесплодная Екатерина, которой тоже досталось под раздачу, наконец навела свекра на ум… Мол, она из церкви не вылазит и это дело попа Никодима.

Кузнеца как ошпарило. «Зарежу!..» – подумал он.

В воскресенье, после обеда, кузнец напялил на себя старенький тулупчик, в котором ещё пришел в Чуманку, сунул фамильную финку за пазуху и потопал по лоснившейся от солнца снежной колее к ненавистному попу.

Священник Никодим сразу понял, почему бугрится пазуха у незваного гостя.

– Убивай! Чего ж… Коли пришел!

– А ты думал жись всю мною помыкать! Утю мне поселил, таперь дочь похищаешь!

– Чем тебе Утя плоха?! Параскеву с лихвой заменила. А дочка твоя – голубица! Не неволь её!

Кузнец ярился, но чуял, что не в силах замахнуться на попа.

– Пусть живет как знает. Рядом с тобою. Она и из-под твоей воли не выйдет. И дому поможет. И молитвенница будет твоя. Ты ведь за неё сроду свечки не поставил, а она за тебя как молится! Все глаза выплакала за тятеньку…

Священник повернулся и пошел в церковь. «Ага, испужался», – натужно подумал кузнец, но эта мысль не утешила его…

Вернувшись домой, Сидор укорил дочь:

– А мать-то чего скажет?

– Она мне и сказала.

– Чего?!

– Тятенька, построй мне флигелек в конце огорода… За банькой. Я там сама жить буду и за тобой ходить. Мне так мама сказала.

– Кода?! Брешешь чего ни попадя!

– Во сне. Правда, правда…

Поразмыслив, глава семейства велел Устинье начать постройку домика для Матронки. Утя, не чаявшая, как угодить свекру, все же сунула свой утиный нос в расстройство свадьбы свояченицы: Матрона была ей нужна в усадьбе. Да и приданое было жалко вывозить со двора… Все ж она была хозяйкою в усадьбе Савиновых, и теперь Утя со всей энергией взялась за дело. Весною, к самой пахоте, домик стоял. «Прям светлица»! – вздохнула Екатерина.

Домик был в одну комнату, с печечкой, с сенцами и высоким чердачком.

«Ты сроду была дура, Параша», – подумал в небо Сидор жене-покойнице. Замуж-то чести боле идти…

– Вот и славно, – украшая светлицу, сказала отповедью в мысль свекру Устинья. – Будешь сама себе хозяйка! А то бы золовки обглодали тебя. Они хохлы, знаешь какие злые, а хохлуши – и не приведи господь.

Невестки набросали по светлице салфеток кружевных, дорожек вышитых, повесили выбитые узором занавесочки, и Матронка после службы церковной входила в свою светлицу, как в садик…

Сидор ни разу не вошел в жилище дочери. Его жлоба мучила, что в его семье опять все вышло по попову слову… «Вот ведь оглобля ты окаянная, – сопел про себя кузнец. – Образина ты тамбовская… Погоди у меня… Я ешо табе добуду…»

Священник утречком, после Духова дня, вышел во дворик своего домика. Семик стоял горячий. Давно не было дождей, и зелень поднывала, уже входила в колос пшеница и набирала цвет гречиха, и оттуда, с полей, доносилось сладковатым, зреющим, набиравшим силу! В округе кричали петухи, дрались ласточки, оберегая своих птенцов от непрошеных гостей. Ещё чуть-чуть отдавало если не прохладой, то тенью прошедшей ночи, но к обеду всё затихнет, утомится и даже пчелы перестанут жужжать. Священник Никодим любил изредка взобраться на пригорок за церковью, оглядеть поселение, как своё владение.

В сущности, оно и было так. Когда он прибыл из Тамбова, церковь уже стояла. Но в алтаре была всего одна икона и антиминса не было. Так что, можно сказать, служение в Чуманке Господу Богу начал он, протоиерей Никодим. Он и крестил, и венчал, и отпевал поселенцев, и учил их жить, и правил молебны по домам. Все они были в его власти. Вначале было трудно. Народ прибывал со всех концов России. Каждый со своим укладом, пониманием жизни своим… Говор и тот отличался. У всех были разные попы, и проповеди их рознились. Сживались туговато, гуртовались вначале по своим, «краянским». Да ещё местная старожилая поросль налетала на неокрепшее селение, желая утвердить над ним свой верх. Бывало, что поджоги были. Приходилось выставлять дозор…

Со своего пригорка отец Никодим хорошо видел всё поселение, уже окрепшее, наростившее амбары и стайки, загоны и гумно. Уже припекало, и народ ховался в тень. Изредка заспавшиеся бабы шли с коромыслами, да подрост гнал поить скот на речку. Из ворот кузнеца выгнали дойных коров. Их гнал Василько, Сидоров внук, смуглый подросток, ерепенистый жиганенок с ярыми, в мать, только синими, глазами, известный всей округе драчун и задира. На прошлой неделе приходили старожилы, после того как Васька с ватагой налетел и разогнал их загоны со скотом, как бы в отместку за прошлые обиды. На сельском сходе об этом говорил староста Афанасий, привычно пенял и поп… Но кто ж будет связываться с кузнецами… Тут правда дорого обойдется. У Сидора всё поселение в кулаке…

Вон он вышел в своей широкополой соломенной шляпе, из-под которой пузырятся седые локоны до плеч, желтая косоворотка из ряднушки подпоясана пояском со стебками, шитые ещё поди Параскевой-покойницей. Бодро пружинит короткими кривоватыми ногами. Пошел к свату под навес его холодные наливки пить. «Ну клещ, – подумал священник. – Чистый клещ».

К кузнецу на полусогнутых подлетел Акинфий и поплелся за ним, виляя, как собака хвостом, костистым своим задом.

Акинфия Сосункова привёл в поселение под ружьем урядник, сдал его старосте и тем поставил на прокорм поселению. Он был ссыльным, трепался, что политическим, а когда его вусмерть избили мужики из старожильческого поселения, где он кормился, тогда Акинфий признался, что нечистый дёрнул его обобрать саратовского, как он выразился, мироеда, за что его и погнали в ссылку. Мужики избили его за то, что он вздумал прочитать им лекцию о том, что Бога нету и его придумали тираны, чтобы угнетать их, мужиков. Этой премудрости он нахватался на этапах, где он шел с политическими евреями, и время от времени пытался блеснуть своими откровениями среди дремучего народа…

Сам Акинфий грамоту, как ни странно, разумел, читал бегло и писал сносно, чем соблазнял иногда отца Никодима мыслею: не принять ли этого битого мужика учителем в приходскую школу. Но, вспомнив, что этот высокий, прямой, как жердь, получахоточный жердина с кадыком на шее и громадным пупырчатым носом, безбожник, оставлял эту мысль. Школу отца Никодима обязали открыть, но в неё почти никто не ходил. Крестьянские парнишки неусидчивые и быстро охладевали к учению, а девок вообще не выпускали со двора: их дело – прясть да ткать, да женихов выглядывать. По такому случаю приходской священник решил, что основы веры он и без того преподает приходу службою да проповедью, а потому пока нанимать этого костлявого, жалкого «политического» резону нету. Его и слушать никто не станет…

И все же какая-то тревога подымалась в сердце приходского батюшки. Этот «политический» при крайней худобе своей и чахоточности был крайне прожорлив. Его кормили поочередно на поселении, и бабы жаловались, что накормить его было невозможно: «что боров жреть…» Утя, которая везде совала утиный свой нос, определила, что его червяк жреть изнутря и его кормить нельзя. Оголодает, мол, сам вылезет. Поэтому она кормила Акинфия вприглядку. Сала не давала, хлеба – и того мерила. Потому несостоявшийся учителишка, как его кликали на селе, обходил хозяек усадьбы. Матрона, правда, добра, но она сама живет во дворе как нахлебница. И вот стал замечать священник, что Акинфий часто захаживает к сестрице его, Домне, и та, дура, таскает из дому продукты, кормя его вне очереди, а главное, умильно слушает, подперев кулачищем щеку.

Его предчувствия подогрела матушка Антонина:

– Как бы, батюшка, греха не случилось. Ныне захожу в сарайчик, а Домна-то кормит его, оглоеда, и гладит, гладит по спине, а он жрет, как конь… Слышь, батюшка, как конь!

– Чё же, это наша обязанность – ссыльных кормить. Невелико тягло!

– Дак не наша очередь-то.

– Церковь обязана каждого принять и накормить. В любое время суток.

Отец Никодим кинул на супругу недовольный взгляд и на всякий случай заглянул в сарайчик. Уже изрядно припекло, когда священник спустился с пригорка. В церкви было прохладно. Священник поправил крест и хоругви. Во дворе цвели фиалки, посаженные матушкой и ещё какие-то трогательные, девичьи цветочки. Явно их садила Дуняшка. Сторож Тарасий, старый бобыль, так и состарившийся в церкви, стороживший церковь за пропитание и обноски, которые приносили ему прихожане, дремал в теньке у своей сторожки под яблонькой и не проснулся, когда настоятель прошел мимо него.