Альрауна - Эверс Ганс Гейнц - Страница 1

Ганс Гейнц Эверс

Альрауна

Серия «Вселенная Стивена Кинга»

© Перевод. Г. Шокин, 2026

© Перевод. Е. Крутова, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Альрауна

История живого существа

Арсис[1]

Не станешь же ты отрицать, дорогая моя подруга, что есть существа – не люди, не звери, но диковины, рожденные от темного наслаждения абсурдными мыслями?

Тебе прекрасно известно, услада моя, насколько хорош Закон. И хороши все наши правила и нормы, поскольку происходят они свыше – от божественного величия. Хорош и тот человек, кто всецело их приемлет, проходя жизненный путь в смирении и терпении, истинно послушный нашему доброму Богу.

Но есть и другой владыка, ненавидящий добродетели. Он попирает законы, знать не желает норм. Обрати внимание, как все его творения направлены против природы. Он – плох и зол, и любой плохой и злой человек стремится быть весьма похожим на него. Дитя сатаны!

Не сыщешь хуже отступничества – вмешиваться в вековечные порядки, нарушать их, лезть в их тонкое устройство грубой рукой. Но служащий злу охотно идет на такое, и потворствует ему могучий владыка дьявол. Гордыня и вольнодумство толкают злодея на попрание правил, отмену законов природы, учинение хаоса.

Но да будет злодей предупрежден: в деяниях его правды нет, созданное им – всегда иллюзия и плод умопомрачения. На своем пути наверх злодей способен забраться высоко и будто бы затмить само небо, да только суждено ему все равно упасть – такова плата глупца за высокомерие.

Его сиятельство Яков тен Бринкен, доктор медицины, профессор и действующий тайный советник, создал странную девушку наперекор законам природы. Создал один, но замысел подобного толка принадлежал другому человеку. Сущность, прошедшую таинство крещения и нареченную Альрауной, растили как человека, и жила она как человек; стоило ей коснуться чего-нибудь – и оно превращалось в золото; стоило ей пойти куда-либо – исступленный смех вторил ее шагам. Но тот, кто чувствовал источаемую ею отраву, спешил подавить в себе исходящий на вопль грех. Из земли, по которой легко ступала она, всюду вырастали кипенно-белые цветы смерти.

Альрауна убила всех, кто принадлежал ей, – кроме Франка Брауна, а ведь он первым замыслил ее. Кроме человека, всю жизнь шедшего подле жизни – и мимо нее, как бы с ней вразнобой…

Я пишу эту книгу не для тебя, о золотая моя сестра. Твои глаза голубые и добрые. Они ничего не знают о грехе. Твои дни подобны тяжелым синим гроздьям глицинии – они все падают и падают с древа жизни, образуя мягкий ковер. Мои ноги легко и мягко шагают по нему, когда я вхожу в сияющий солнечный свет в беседке твоих нежных дней. Я пишу эту книгу вовсе не для тебя, мое золотое дитя, милосердная сестра дней, наполненных мечтой…

Тебе, о дикая, грешная сестра моих горячих ночей, посвящен этот роман. Когда на все падает тень, когда жестокий океан пожирает прекрасное золотое солнце и над волнами вспыхивает стремительный ядовитый зеленый луч, когда смерть дня сопровождает глухой смешок Порока – тогда, знаю, являешь ты нам свой дьявольский этюд в желчных, алых и пурпурных тонах. Твои грехи шепчутся в глубокой ночи, и пагубное дыхание твое овевает весь земной шар. Осознавая горячку свою, ты широко распахиваешь очи, упругая молодая грудь твоя вздымается, ноздри трепещут, и ты широко разводишь руки, влажные от жара. Тогда нежный благопристойный день спасается бегством, уступая змею ночи, и ты предлагаешь себя, сестра, – свою дикую душу, свое умащенное ядом тело, все мучения и всю кровь, весь стыд и все желание; ты ликуешь, ты радуешься.

Сквозь завесы небес и пучины ада взываю я к тебе, о сестра моих грехов, и пишу эту книгу я лишь для тебя одной…

Глава первая

Колыбель Альрауны

Белый дом, под чьими сводами впервые зашел разговор об Альрауне тен Бринкен – задолго до ее рождения и даже до зачатия, – стоял на берегу Рейна. Тотчас же за городом, на большой дачной улице, начинающейся у старого епископского дворца, где теперь стоит университет, – там и возвышался этот дом, и жил в нем советник юстиции Себастьян Гонтрам.

С улицы к нему надо было пройти через длинную пыльную аллею запущенного сада. Очутившись у дома и полюбовавшись на валящуюся с фасада штукатурку, гость напрасно искал звонка – его не оказывалось. Он мог кричать и стучать сколько угодно, никто ему не являлся. Наконец, догадавшись толкнуть дверь, посетитель входил – и видел перед собой лестницу, очевидно никогда не знавшую ни тряпки, ни швабры. Навстречу ему из какого-нибудь темного потаенного угла выскакивала большая кошка.

Или, если дело было днем, большой сад наполнялся маленькими негодниками – резвыми чадами господина Гонтрама. Звали этих чад Фрида, Филипп, Паульхен, Эмильхен, Йозефхен и Вольфхен. Они наполняли собою все, торчали на ветвях, прятались в ямах. Вместе с ними и собаки: два шпица, оба большие забияки, и помесь фокса, и в довесок – крошечный пинчер величиною с ладонь по кличке Циклоп доктора прав Манассе, жившего у Гонтрамов.

Все кричали и шумели. Вольфхен – ему не было еще и года – лежал в колясочке и ревел: громко, натужно, часами. Соперничать с ним мог только Циклоп, разбитым голосом, до хрипоты, безостановочно визжавший. Он не трогался с места, так же как и Вольфхен, и только знай себе голосил.

Наследники Гонтрама возились в кустах целыми днями, до самого позднего вечера. На старшей дочери, Фриде, лежал надзор за ними всеми. Но ей доставляло гораздо больше удовольствия сидеть в полуразвалившейся беседке с приятельницей, маленькою княжною Волконской. Они вели интересные разговоры, рассказывали друг дружке занимательные истории. Обеим через несколько дней исполнялось четырнадцать лет – а это как раз такой возраст, когда, по их мнению, можно будет выйти замуж или, по крайней мере, завести роман. Но обе были очень религиозны и решили запастись терпением – до конфирмации. После нее-то можно будет носить длинные платья, считать себя взрослыми и крутить усы ухажерам.

Девушки казались себе очень порядочными, раз приняли такое терпеливое решение, – и даже подумывали, не отправиться ли прямо сейчас в церковь, на мессу. О да, накануне такой поры важно вести себя наисерьезнейшим, наирациональнейшим образом!

– Там, надо думать, будет этот Шмиц! – заметила Фрида Гонтрам.

Маленькая княжна сморщила носик:

– Ох уж этот Шмиц…

Фрида взяла подругу за руку и добавила:

– И студенты в синих баварских фуражках!

Ольга Волконская рассмеялась:

– Эти-то? Пустое! Запомни, Фрида, подлинные студенты в церковь – ни ногой! – Пожалуй, она изрекала истину: ни один порядочный немецкий студент ни за чем подобным замечен не был.

Фрида вздохнула. Она отодвинула в сторонку коляску с голосящим Вольфхеном и дала пинка Циклопу, норовящему тяпнуть ее за ногу. Во всем княжна права – идти на мессу смысла нет!

– Остаемся здесь, – рассудила она, и девочки возвратились в беседку.

Чертой, общей для всех детей Гонтрама, была бесконечная жажда жизни. Они не знали, но как бы чувствовали, что должны умереть юными, цветущими, в расцвете сил – и что срок, отведенный им для жизни земной, сильно ограничен. Так что пользовались они этим сроком за троих – шумели и буйствовали, упивались и насыщались жизнью допьяна. Вольфхен надрывался в коляске за троих среднестатистических немецких младенцев; его братья, носясь по саду и всюду мельтеша, казались не четырьмя проказниками, а доброй дюжиной таковых – растрепанные, как чертополох, чумазые, все в ссадинах и царапинах, порезах и расчесах.

Но стоило дневному светилу зайти – и дети Гонтрама утихомиривались. Они брели назад к дому и собирались на кухне. Там они уминали несметное количество бутербродов с мясом или ветчиной, пили розовую воду – и после этого скопом бежали к служанке на гигиенические процедуры. Служанка раздевала их, рассаживала по бадьям, доставала мыло с добавлением древесного угля и жесткую щетку – и драила всех этих детей, словно вереницу сапог. Чище они, впрочем, не становились – зато орали и бесновались всласть, раскачивая деревянные моечные колоды.