Новые опасные видения - Коллективные сборники - Страница 19

Мех на его правой лапе слипся от крови – удивительно красной, как человеческая, – а в зеленой лапе дрожал нож. Избитое лицо склонилось к Дэвидсону совсем близко, и теперь он разглядел странноватый свет, горевший где-то глубоко в угольно-черных глазах. Голос все еще оставался тихим и спокойным.

Его отпустили.

Он осторожно поднялся, все еще приходя в себя после падения. Теперь сущи отступили подальше, зная, что он может дотянуться вдвое дальше их, но вооружен был не только Морда со Шрамом, ему в брюхо нацелился и второй пистолет. И держал его Бен. Его собственный сущ Бен, мелкая седая вшивая гадина, все с таким же тупым видом, но теперь еще и с пистолетом.

Трудно отвернуться от двух нацеленных стволов, но Дэвидсон отвернулся и направился к летному полю.

За ним раздалось какое-то словечко сущей, пронзительно и громко. Второй голос произнес: «Живо-быстро!» – и послышался странный звук, будто расчирикались птицы: похоже, смех сущей. Грохнул выстрел, мимо провизжала пуля. Господи, так нечестно, они с пистолетами, а он – нет. Он сорвался на бег. Он бы обогнал любого суща. А они не умели толком стрелять.

– Беги, – раздался тихий голос далеко за спиной. Это был Морда со Шрамом – и его имя было Селвер. Его звали просто Сэм, пока Любов не помешал Дэвидсону воздать ему по заслугам и сделал из него своего питомца, и тогда его стали называть Селвер. Господи, да что же это, какой-то кошмар. Он бежал. В ушах шумела кровь. Он бежал через золотой смрадный вечер. У тропинки лежал труп, которого он даже не заметил на пути к лагерю. Он не обгорел – лежал, напоминая сдутый белый шарик. Таращился голубыми глазами. Дэвидсона не осмелились убить. Больше в него не стреляли. Это невозможно. Его не могли убить. Вот вертушка, сияющая и безопасная, и он заскочил в кресло и взмыл раньше, чем они что-нибудь учудили. Руки тряслись, но не слишком – всего лишь шок. Его не могли убить. Он сделал круг над холмом и затем низко пронесся в поисках четырех сущей. Но ничто не двигалось в дымящихся развалинах.

Утром здесь был лагерь. Двести человек. Только что здесь были четверо сущей. Ему все это не приснилось. Не могли они просто взять и исчезнуть. Они где-то там, прятались. Он открыл огонь из пулемета в носу вертушки, вспарывая обгорелую землю, прошивая зеленую листву леса, поливая пулями обугленные кости и остывшие трупы своих людей, искореженную технику, гниющие белые пни, делал круг за кругом, пока не истратил весь боезапас и пулемет не прекратил содрогаться.

Руки Дэвидсона уже не трясло, тело насытилось, и он знал, что это не сон. Он направился обратно через пролив, доставить вести в Центрвилль. В полете он чувствовал, как его лицо расслабляется и принимает обычное спокойное выражение. Его ни в чем не обвинят, ведь его даже не было на месте. Может, даже заметят, что сущи напали в его отсутствие – знали, что у них ничего не получится, если обороной будет командовать он. И из этого выйдет хоть что-то хорошее. Люди наконец поступят, как надо было поступить с самого начала, и расчистят планету для человеческого заселения. Теперь даже Любов не помешает выжечь сущей – особенно когда все узнают, что его питомец и возглавил резню! Теперь люди займутся истреблением крыс; и вдруг – кто знает? – эту работенку поручат ему. От этой мысли так и хотелось улыбаться. Но его лицо оставалось расслабленным.

Море внизу отливало серым в сумерках, а впереди во мгле высилась островная гряда с глубокими складками, леса со множеством ручьев, со множеством листьев.

Все оттенки ржавчины и заката, красно-бурые и бледно-зеленые, непрестанно сменялись в листьях на ветру. Корни медных ив, толстые и корявые, поросли зеленым мхом у воды, которая, как и ветер, пробиралась медленно, со множеством завихрений, словно бы мешкая, когда упиралась в камни, корни, нависающие и опавшие листья. В лесу не бывает так, чтобы дорога шла прямо, чтобы не преломлялись лучи. В ветер, воду, солнечный и звездный свет всегда влезал лист или ветка, нарост и корень, все тенистое, все запутанное. Под кронами, вокруг стволов, через корни вились тропинки; они не шли прямо, а подчинялись каждому препятствию, изворотливые, словно нервы. Земля здесь не твердая и сухая, а влажная и довольно пружинистая – итог совместного труда всей жизни с долгой трудной смертью листвы и деревьев; и из этого богатого кладбища поднимались как девяностофутовые стволы, так и крошечные грибы, что росли кругами в полдюйма в диаметре. Запах вкрадчивый, разнообразный, сладкий. Никогда не видно дальше собственного носа – разве что заметишь звезды в просвете меж ветками. Здесь не бывает чисто, сухо или ровно. Не хватает откровений. Нельзя охватить все и сразу – нет никакой уверенности. В нависшей листве медных ив то и дело сменялись оттенки ржавчины и заката, и даже не скажешь, какого она цвета: буровато-красная, или красновато-зеленая, или зеленая.

Селвер вышел на тропинку вдоль ручья, шагая медленно и часто запинаясь о корни ив. Увидев спящего старика, он остановился. Старик посмотрел на него через длинные ивовые листья и увидел в своих снах.

– Позволь войти в твой Дом, Властитель Сновидцев? Я прошел долгий путь.

Старик сидел неподвижно. Немного погодя Селвер присел на корточки у тропинки, рядом с ручьем. Уронил голову – так он устал и хотел спать. Он шел пять дней кряду.

– Ты из времени снов или времени мира? – спросил наконец старик.

– Из времени мира.

– Тогда идем со мной. – Старик резво встал и повел Селвера по петляющей тропинке прочь из ивовой рощи, через дубы и терн, где было суше, темнее. – Я принял тебя за бога, – произнес он, на шаг впереди. – И помстилось мне, что я тебя уже видел – быть может, во сне.

– Не во времени мира. Я из Сорнола и никогда здесь не бывал.

– Это поселение – Кадаст. Я – Коро Мена. Из клана Боярышника.

– Мое имя – Селвер. Из клана Ясеня.

– Среди нас хватает людей из клана Ясеня, как мужчин, так и женщин. Есть и из твоих брачных кланов, Березы и Падуба; нет женщин из Яблони. Но ты и не жену пришел искать, верно?

– Моя жена мертва, – ответил Селвер.

Они вышли к Мужскому Дому на пригорке, в молодой дубраве. Там они заползли в нору. Внутри старик распрямился, но Селвер остался на четвереньках, не в силах подняться. Теперь, когда помощь и отдых были так близко, его загнанное тело отказывалось двигаться. Он лег, и его глаза закрылись; и Селвер с превеликим облегчением и благодарностью провалился в великую тьму.

Его выхаживали мужчины из Дома Кадаст; приходил целитель, чтобы заняться раной на правой руке. В ночи Коро Мена и целитель Торбер сидели у огня. Той ночью почти все мужчины были с женами; на скамьях осталась только пара юных учеников-сновидцев – и оба крепко уснули.

– Не ведаю, отчего могут быть такие шрамы, как у него на лице, – произнес целитель, – и еще меньше – такая рана в руке. Очень странная рана.

– И очень странный механизм у него на поясе, – сказал Коро Мена.

– Я его видел и не видел.

– Я убрал его ему под скамью. С виду полированное железо, но не похоже на работу наших мужчин.

– Он сказал тебе, что пришел из Сорнола.

Оба недолго помолчали. Коро Мена ощутил беспричинно гнетущий страх и ускользнул в сон в поисках его причин; ведь он был стариком и мастером своего дела. Во сне шли великаны, тяжелые и опасные. Их сухие чешуйчатые лапы были обернуты тряпками; их глаза были мелкими и светлыми, как жестяные бусины. За ними ползли огромные подвижные штуки из полированного железа. Перед ними падали деревья.

Из падающих деревьев выбежал человек – громко крича, с кровью на губах. Тропа, по которой он бежал, была дверной тропой Дома Кадаст.

– Что ж, сомнений нет, – произнес Коро Мена, легко возвращаясь из сна. – Он пришел прямо из-за морей из Сорнола или же пешком с побережья Келме Дева на нашей земле. Путники говорят, великаны есть и там, и там.

– Последуют ли они за ним, – сказал Торбер; ни старик, ни лекарь не стали отвечать на его вопрос, который и не был вопросом – лишь утверждением о возможности.