Пропавший марсианский город - Брэдбери Рэй Дуглас - Страница 6

Поэт пришел в себя и тут же схватился за рычаги. Ошеломленный, он что-то тихо мурлыкал себе под нос. Он напевал что-то непонятное. Глаза его сияли. Сердце быстро колотилось.

- Еще, еще, теперь я понимаю, я знаю, что надо делать, пожалуйста, еще, еще. О, Боже, еще, только истина сделает меня свободным, еще!

Он нажал на три, четыре, пять педалей.

Он щелкнул шестью переключателями.

Машина превратилась в нечто среднее между автомобилем, реактивным самолетом, локомотивом, планером и ракетой.

Она мчалась, выпускала пар, грохотала, парила, летела. Навстречу устремлялись машины. Появлялись неясные очертания локомотивов. Шли на таран реактивные самолеты. С ревом неслись ракеты.

И за три часа этого шумного веселья разбились вдребезги двести машин, столкнулись двадцать поездов, разлетелись на куски десять планеров, взорвались сорок ракет, и он отдал свою грешную душу на этом празднике независимости от смерти, как межпланетный корабль, летящий со скоростью триста двадцать тысяч километров в час, врезающийся в железный метеорит и в фейерверке искр отправляющийся в ад.

В общей сложности за этот небольшой промежуток времени он умирал и оживал, должно быть, немногим менее пятисот раз.

Когда все закончилось, он по-прежнему сидел в машине, руки не касались руля, ноги - педалей.

Просидев так с полчаса, он начал смеяться. Откинув голову, он издавал боевые кличи. Затем вылез из машины,

встряхивая головой, пьяный как никогда, на самом деле пьяный, и он знал, что так будет вечно и он больше никогда не притронется к спиртному.

- Я наказан, - думал он, - наконец-то я действительно наказан. Мне на самом деле причинили боль, настоящую боль, и не один раз, и я больше никогда не захочу этого, не захочу смерти, оскорблений, ран и даже простой обиды. Благослови, Боже, гений человека, изобретателя таких машин, которые позволяют избавиться от вины и, наконец, освободиться от того, что омрачает жизнь и лежит камнем на душе. Спасибо тебе, город, спасибо, старый утешитель нуждающихся в утешении душ. Спасибо. Как мне отсюда выйти?

Плавно раскрылись двери.

Он увидел поджидавшую его жену.

- А, вот и ты, - сказала она, - и все еще пьян.

- Нет, - ответил он. - Мертв.

- Пьян.

- Мертв,- повторил он, - наконец-то я действительно мертв. Что означает - свободен. Ты мне больше не нужна, мертвая Мэг, Мэгги, Мэгган. Ты тоже свободна, как птица в небе. Иди найди себе кого-нибудь другого, девочка. Иди уничтожай. Я все тебе прощаю, потому что я наконец простил самого себя. Я больше не христианин. Я - как тот подстреленный олень, который, погибнув, обрел наконец возможность жить. Идите, и последуйте моему примеру, леди. Вот сюда. Понеси наказание и ты обретешь свободу. Всего хорошего, Мэг. Счастливо. Прощай.

И он пошел прочь.

- Куда это ты направился? - закричала она.

- Я иду к жизни, к самой сути жизни, и я в конце концов обрел счастье.

- Вернись! - крикнула она.

- Нельзя остановить души умерших. Они бродят по Вселенной, бездумные, как заигравшиеся дети.

- Харпвелл! - истошно завопила она. - Харпвелл! Он вспрыгнул на движущуюся дорожку.

И она понесла его. Он смеялся до тех пор, пока по щекам не потекли слезы, а она уносила его все дальше и дальше от воплей, криков и стонов этой женщины.

- Как ее звали? Да какая разница, она осталась там, позади.

Он доехал до ворот, вышел из города и пошел вдоль канала, направляясь в этот прекрасный день в сторону далеких городов.

Он шел, напевая все старые мелодии, которые помнил с шестилетнего возраста.

Это был храм. Нет, не храм.

Дверь за Уайлдером захлопнулась. Он стоял в темноте в ожидании чего-то неизведанного. Крыша, если только там была крыша, терялась в бесконечности.

Пол, если только там был пол, напоминал черную твердь, лежащую под ногами.

И затем появились звезды. Как в ту ночь в далеком детстве, когда отец в первый раз взял его за город, и они поднялись на гору, где электрическое освещение не могло затмить мерцание звезд Вселенной, и в темноте сияли тысячи, нет, десятки тысяч, миллиарды звезд. Все они, яркие, равнодушные, были непохожи друг на друга. Уже тогда он знал: им все равно. Дышу я или нет, жив или мертв, эти глаза, которые смотрят отовсюду, останутся равнодушными. И он схватил отца за руку и вцепился в нее изо всех сил, словно боялся упасть в эту бездну.

Сейчас, в этом здании, он был полон пережитого тогда страха и былого ощущения красоты, былого молчаливого плача по человечеству. Звезды наполнили его жалостью к маленьким людям, затерянным в необъятных просторах Вселенной.

А затем…

Под его ногами появилось космическое пространство и вспыхнули еще миллиарды звезд.

Он был словно муха, оказавшаяся между двумя огромными линзами телескопа. Он ходил по космосу. Он стоял на прозрачном подвижном глазе, и вокруг него, как в зимнюю ночь, под ногами и над головой, везде были звезды.

И все-таки это был храм, собор, в котором хранилось множество различных святынь из разных уголков Вселенной; здесь - святыня туманности Конской головы, там - галактики Ориона, там - Андромеды, которая как Бог своим суровым взглядом пронзала в этой темной ночи его душу и прикалывала ее, трепещущую, к его спине.

Бог отовсюду неотрывно смотрел на него немигающими, лишенными век глазами.

И он, жалкий червяк, вернул взгляд и слегка вздрогнул.

Он ждал. И из пустоты выплыла планета. Она напоминала созревший осенний плод. Она крушилась и проплывала под его ногами.

А он стоял над этим далеким миром, где трава была зеленой, а деревья - высокими и пышными, где воздух был чист, где река, сверкающая на солнце и кишащая рыбой, напоминала реки его детства.

Он знал, что очень долго путешествовал, чтобы обрести этот мир. Позади была ракета. Позади были сто лет полета, сна, ожидания, и вот сейчас перед ним была награда.

- Мой? - спросил он эти обыкновенное небо, обыкновенную траву, обыкновенный поток вод, журчавший на мелководье.

И услышал непроизнесенный ответ:

- Твой!

Твой, и не нужны долгие путешествия и скука, не нужны девяносто девять лет полета от Земли, сон в ракете, внутривенное питание, ночные кошмары о потерянной, пропавшей Земле, мучения, боль, пробы и ошибки, неудачи и гибель. Не нужны волнения и страх. Не нужны потоки слез. Твой. Твой.

Но Уайлдер не протянул руки, чтобы принять этот мир.

И солнце потускнело в чужом небе.

И планета уплыла у него из-под ног.

Выплыл другой мир, прекраснее первого. И тоже закружился, готовый принять его. И здесь были зеленые поля, на вершинах гор лежали шапки тающих снегов, на далеких полях созревал странный урожай, на краю каждого поля стояли косы, ожидающие, что он возьмет их в руки и будет косить, и будет жить так, как хочет, как сможет.

- Твой, - ветер коснулся волосков в его ухе и шепотом повторил, - твой.

Но Уайлдер, даже не покачав головой, отступил назад. Он не сказал "нет". Он просто это подумал. И в полях пожелтела трава. И горы рухнули.

И песок речного дна превратился в пыль.

И планета исчезла.

И Уайлдер снова стоял в космосе. Там, где когда-то стоял Бог перед тем, как сотворить мир из хаоса. И наконец он заговорил сам с собой:

- Это было бы просто. И, Боже, мне бы это понравилось. Не надо ничего делать, ничего, просто принять. Но… Ты не можешь дать мне того, что я хочу.

Он посмотрел на звезды.

- Вообще ничего не можешь дать. Звезды начали тускнеть.

- Все очень просто. Чтобы получить, я должен это заслужить.

Звезды замигали и погасли.

- Спасибо, я вам очень благодарен, но мне этого не надо. Звезд уже не было видно.

Он повернулся, и, не оборачиваясь, прошел сквозь темноту и распахнул ударом дверь. Он пошел по городу большими быстрыми шагами. Он не прислушивался к громким рыданиям механической Вселенной, плачущей, как оскорбленная, отвергнутая женщина. Глиняная посуда в механической кухне полетела на пол. К тому времени, как она разбилась, он был уже далеко.