Тревожа мертвых (ЛП) - Армстронг Келли - Страница 7

Этим самым «зовом» оказывается довольно резкий голос молодой женщины. Она следует за двумя гостями вверх по ступеням таунхауса, распекая их за что-то, чего я не могу разобрать.

Двое лакеев вырастают за спинами гостей, словно закрывающиеся двери. Молодая женщина свирепо смотрит на них и шагает назад, чтобы поджидать новых жертв. Подкатывает следующая карета, и она уже тут как тут, ждет, когда гости сойдут на землю. Когда те не выходят, вероятно, пытаясь сообразить, как ее избежать, она замечает нашу компанию, идущую по тротуару.

Оказавшись снаружи, я понимаю, почему Эннис и Айла остались внутри, помимо соображений приличия. На мне туфли на тонкой подошве, а идти приходится по ледяному, припорошенному снегом тротуару. К счастью, идти недалеко.

Грей замедлился ровно настолько, чтобы заметить меня и предложить локоть, хотя этот жест кажется скорее рефлекторным, чем искренним. Я всё равно принимаю его. Появляться на вечеринке, где ты чувствуешь себя лишней, и так неловко, и я честно признаю: лучше делать это под руку с импозантным джентльменом.

Говоря о джентльменах и импозантности: МакКриди проносится мимо нас, мешая Грею первым добраться до молодой женщины. Та оборачивается, и мне удается ее разглядеть. Ей лет двадцать пять, темные волосы зачесаны назад в намеренно строгом стиле, на носу очки. Одежда на ней невзрачная, ботинки стоптанные и…

Будет ли это звучать ужасно, если я скажу, что она выглядит как стереотипный «синий чулок»? Есть такой типаж. Он существовал всегда, возник еще до этой эпохи и продолжает жить в мемах вплоть до наших дней.

Видите эту феминистку? Видите, какая она зажатая и непривлекательная? Конечно, она борется за права женщин — ведь она не может найти мужика, который бы о ней позаботился.

Вот только эта девушка не кажется ни зажатой, ни дурнушкой. Похоже, она одевается так намеренно, и я не уверена, то ли это своего рода униформа, то ли просто способ отвлечь внимание от своей внешности.

Порой легче добиться, чтобы тебя принимали всерьез, если накинуть плащ сексуальной непривлекательности. К несчастью для меня, в наши дни провернуть такое куда сложнее, когда ты заперта в теле фигуристой двадцатилетней блондинки с лицом ангельской пастушки.

Молодая женщина исчезает из виду, когда МакКриди преграждает нам путь, но перед этим она успевает заметить нашу группу, и ее глаза вспыхивают, как у ястреба, завидевшего мышей.

— Вы, там! — говорит она, и стук каблуков подсказывает мне, что она решительно направляется к нам.

— Да, здравствуйте, — откликается МакКриди. — Я услышал шум и пришел узнать, не нужна ли вам помощь. — Он снимает шляпу, склонив голову. — Детектив Хью МакКриди из…

— Вы идете на эту вечеринку, детектив? — перебивает она.

— Таково мое намерение, вместе с…

— Тогда я требую арестовать сэра Аластера. Существуют законы против того, чтобы тревожить мертвых.

— А, полагаю, вы имеете в виду…

— Вы считаете, что это не в счет? Потому что покойный не шотландец?

— Возможно, — произносит Грей низким, предостерегающим голосом, — вы позволите детективу МакКриди закончить фразу, прежде чем решать, что он имеет в виду, а что нет?

— О, вы хотите, чтобы я была вежливой, так? Вежливость ни к чему нас не приведет. Единственный язык, который понимает ваш брат…

Поймав взгляд Грея, она осекается. Челюсти ее шевелятся. Наконец, она обретает дар речи.

— И вы здесь, доктор Грей? Я надеялась на лучшее, хотя, полагаю, это было глупо с моей стороны. Вы не известны как борец с несправедливостью. Лучше прятаться за фамильным именем и делать вид, что у вас нет ничего общего с беднягой, чей труп они собираются осквернить.

— Осквернение требует того, чтобы плоть резали, — говорит Грей, и голос его становится мягким теперь, когда грубость направлена лично на него. — Я делаю это постоянно с мужчинами — и женщинами — любого толка. Я — макабрический делец с равными возможностями для всех.

Его улыбка — сплошной оскал без тени юмора, и девушка снова заминается. Впрочем, она быстро берет себя в руки.

— Это не одно и то же, и вы это знаете. Это надругательство над человеком, вырванным из чужой земли и привезенным сюда ради забавы скучающих богатеев.

— Я бы согласился, — говорит Грей.

Пауза. Еще пауза. Ее глаза мечутся, она пытается перегруппироваться. Затем она вскидывает подбородок:

— Вы согласны, и всё же ничего не предпринимаете.

— Предпринимаю. Я иду туда, чтобы проследить, чтобы всё прошло максимально уважительно.

— Послушайте, — говорю я. — Я понимаю, что вас это возмущает, но я не уверена, кого именно вы пытаетесь здесь убедить.

Я киваю на хорошо одетую пару, которая проскальзывает на вечеринку за ее спиной, воспользовавшись тем, что она отвлеклась.

— Их? — спрашиваю я. — Или тех, что остались там? — Я указываю на очередь карет, из которых как раз выходят Эннис и Айла. — Им плевать. Если вы хотите добиться результата в подобных делах, вам нужна огласка. Поднимайте прессу. Поднимите шум там, где его услышат.

— Да, — шепчет Айла, подходя к нам. — Я знаю, что вы расстроены, мисс Кинг, но эта сцена не принесет того результата, на который вы рассчитываете.

Девушка резко смотрит на Айлу.

— Мы знакомы?

— Я самым пристальным образом слежу за новостями об «Эдинбургской семерке», — говорит Айла. — Я поддерживала вашу борьбу за право учиться на медицинском факультете, и я в восторге от того, что вы победили. Я слышала выступление мисс Джекс-Блейк, и я восхищена тем, чего она, чего вы все, добились.

— Вы поддерживали нашу победу? Странно, что я не видела вас раньше. Ах, вы поддерживали нас «тихо», да? Из безопасности своей гостиной?

Айла вздрагивает. Я знаю, почему она не поддерживает «Семерку» активнее. Высунуть голову над бруствером, значит подставиться под удар. Она женщина в мужской профессии, и она крутится как может, лишь бы оставаться незамеченной.

— Вы одна из «Семерки»? — спрашивает Эннис, выступая вперед. — Тогда передайте мои слова признательности прославленной мисс Джекс-Блейк. Я не понимаю, зачем кому-то может захотеться заниматься медициной, но я поддерживаю её право на это. Однако я бы посоветовала ей держать вас… — хищная улыбка, — …на поводке покороче. А теперь идемте, дети, нам пора на вскрытие трупа.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я слышала об Эдинбургской семерке еще до того, как переместилась в это время. Обнаружить, что я прибыла именно в тот год, когда они творили историю? Это совсем круто, даже при том, что я лишь смутно представляла, что именно они сделали.

Теперь я знаю всю историю целиком.

В марте 1869 года, за два месяца до моего появления, София Джекс-Блейк подала документы на изучение медицины. Академический совет принял её, но университетский совет ответил отказом под предлогом того, что они не могут создавать условия ради одной-единственной студентки. Тогда она нашла еще шестерых. Они стали Эдинбургской семеркой. Они запросили и получили разрешение на сдачу вступительных экзаменов. Эти экзамены сдавали более ста пятидесяти человек, включая пятерых из «Семерки». Четыре женщины оказались в первой семерке лучших по общему баллу.

Несколько недель назад они подписали матрикуляционный список, и Эдинбургский университет стал первым британским университетом, принявшим женщин.

Одна часть истории, которую я помню, относится к их будущему: когда во время финальных экзаменов студенты-мужчины сделают всё, что в их силах, чтобы помочь и поддержать их. Нет, это версия моей душонки, любящей хэппи-энды, где юноши восстают против своих зашоренных стариков, чтобы помочь товарищам по учебе. Всё будет совсем не так.

Эти однокурсники попытаются помешать женщинам сдать экзамены, подняв снаружи невообразимый шум и вбросив овцу, да, живую овцу, прямо в аудиторию. Это не остановит Эдинбургскую семерку, так что финал всё равно счастливый, но я бы предпочла версию, где студенты не входят в историю как кучка придурков из студенческого братства.