Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа" - Страница 60

Я приоткрываю рот, но мужской голос опережает меня: — Прошу разрешения взять с собой одну из придворных девушек, чтобы помочь в перевязочной.

Резко оборачиваюсь. Артур обращается к Королю и Жрецам, не моргнув и глазом; его лицо открыто, хотя тело всё еще скрыто боевым костюмом. Кудри прилипли ко лбу, еще влажному от пота.

Король Давид выгибает бровь: — Что такое, Артур? Королевские медсестры тебе не по вкусу?

Среди Жрецов проносится издевательский шепот; сжимаю кулаки, пока Артур отвечает с полным спокойствием: — В данный момент они занимаются Эдоардо и Анной. Им досталось куда сильнее, чем мне, но девушка мне нужна не для этого. К сожалению, в лазарете тоже всё залито кровью, поэтому, с вашего разрешения…

Он слегка склоняет голову. Король кивает и торопливо машет рукой, после чего возвращается к обсуждению со Жрецами неудержимой жестокости и непобедимости своего сына в бою.

Артур направляется к выходу, а я застываю со сжатой в руке тряпкой. Вирджиния протягивает мне ведро со всем необходимым и слегка подталкивает к двери. Медлю, сердце колотится в горле. Не знаю, откуда у меня берутся силы идти за ним; я вижу только его внушительную спину и широкие плечи. Следую за ним по узкому коридору в абсолютном молчании. Как он может быть таким спокойным? Почему не взорвется от ярости? Он останавливается перед деревянной дверью, поворачивает ручку, пригибается и входит.

Захожу следом и закрываю дверь. Это маленькая комната, где на столике разбросаны перевязочные средства, а в центре стоит медицинская кушетка. Вверху слева — крошечное прямоугольное окно, а круглый плафон на потолке освещает сероватые стены тусклым светом. Опустив взгляд, замечаю пятна крови на деревянном полу.

Ставлю ведро на пол, беру тряпку, щетку и моющее средство. Боковым зрением вижу, как Артур ложится на кушетку, закрывает лицо рукой и замирает в строгом молчании, будто спит. Поднимаю на него взгляд: его грудь медленно вздымается и опускается; он, должно быть, истощен после только что закончившейся битвы.

Надеваю перчатки и принимаюсь за дело. В голове теснятся тысячи вопросов, но я не смею произнести их вслух. Тряпкой стираю самые крупные пятна, затем лью на пол моющее средство и прохожусь щеткой по всем углам комнаты.

Слышал ли он слова Короля и Жрецов?

С силой тру место, где кровь уже успела засохнуть.

Наверняка слышал, так почему же… почему он молчит?

Пальцы крепко сжимают рукоять щетки, вожу ею взад-вперед.

Почему он не бунтует? Почему ничего не предпримет?

Взад и вперед.

Неужели он действительно готов позволить использовать себя как марионетку, позволить им заставлять его убивать, выставлять напоказ его навыки киллера?

Продолжаю повторять себе, что это не тот Артур, которого я знала. Это не тот человек, что чинил мой разваливающийся дом; не тот, кто слушал мои слезы; не тот, кто каждый вечер ждал меня после работы, чтобы вместе вернуться домой.

Перед глазами вспыхивают самые страшные сцены боя на Арене. Одна за другой. Снова и снова. Мольбы осужденных, покрытый кровью меч, предсмертные стоны, крики боли и та брутальная холодность, с которой Артур сметал каждого, кто оказывался перед ним.

Вздрагиваю — чья-то рука обхватывает моё запястье. Артур стоит передо мной, его пальцы касаются кожи, а кивком он указывает на опрокинутое ведро. Это я сделала? Удивленно приоткрываю рот — должно быть, я задела его, сама того не заметив.

Он изучает моё лицо, заглядывает внутрь, одним взглядом считывая слова, которые я не произношу. Будто почувствовав мои эмоции, он отпускает руку и отступает на шаг.

— Почему? — шепчу я.

Ответа нет.

— Почему, Артур? — Повышаю голос. — Ты не был таким… ты… ты не был этим человеком.

Горькая улыбка кривит его лицо: — В твоем мире.

— Да, в моем мире. И что с того? Кого я знала? Призрака?

— Ты снова меня судишь. У тебя это хорошо получается, — в его голосе сквозит сарказм.

Трясу головой: — Прости, я должна сказать, что ты герой? Этого желает Ваше Высочество?

Он смеется, и этот смех совсем не похож на тот веселый и полный жизни, что я помню — он мрачный и пустой.

— Я не чувствую раскаяния. Не чувствую стыда. Не чувствую, что совершил ошибку. Потому что… — он подходит ближе, наши тела разделяет лишь вздох, — …убивать для меня естественно. Совесть, отвращение и чувствительность в бою мне не знакомы. Либо я, либо они.

— Не знакомы? А вот ложь сидит на тебе как влитая.

Его лицо становится серьезным: — Поверь, я еще никогда в жизни не был так искренен.

— Они тебя умоляли, Артур. — Мой голос срывается, глаза наполняются влагой, и я впиваюсь ногтями в ладони. — Я ни на секунду не верю, что тебе действительно всё равно. Можешь носить эту бесстрастную маску сколько угодно, но рано или поздно… то, от чего ты бежишь, тебя догонит.

Он стискивает челюсть: — Поверь мне, когда я говорю, что мне плевать. Я убиваю всегда. Меня никогда не мучило чувство вины, и это делает меня отличным от тебя и от других. Так что суди меня сколько влезет, это ничего не изменит. — Он отворачивается ко мне спиной.

Что-то внутри меня гаснет. — Я тебя не узнаю, — признаюсь шепотом.

Он снимает верх костюма и бросает на кушетку, скрывая лицо от моего взгляда. Всё, что я вижу — его спина. Он не отвечает, не говорит ни слова. Молчит, будто ему совершенно наплевать.

Снова начинаю возить щеткой по полу и не замечаю, что в глазах стоят слезы, пока одна из них не скатывается по щеке. Торопливо вытираю её тыльной стороной ладони и продолжаю уборку. Еще не хватало, чтобы «мистер Холодность» увидел меня такой. Он, который без малейшего труда способен стереть даже тень эмоции.

Поднимаю взгляд и замечаю, что он сидит на кушетке с обнаженным торсом; его живот покрыт синяками и кровоподтеками. Округляю глаза, видя, как он снимает пропитанную кровью марлю с правой руки, чуть ниже плеча. Пытается одной рукой открыть антисептик, но у него не получается.

Тут же бросаю щетку и подхожу ближе. Забираю антисептик из его рук, лью его на чистую марлю под его взглядом, который пробирает до костей. Поворачиваюсь к столику с медикаментами и беру всё необходимое, прежде чем снова встать перед ним. Начинаю промокать рану — она довольно глубокая, и только сейчас я вспоминаю момент, когда один из осужденных ударил его ножом.

— Ты плачешь? — шепчет он, наклонив голову.

— Нет. — Мой голос дрожит. Влажные глаза выдают меня; я сильнее прижимаю марлю, которая тут же пропитывается кровью. Беру другую и снова прикладываю к коже.

Его дыхание касается меня, а аромат мускуса наполняет ноздри. Несмотря на то, что я видела ярость, с которой он убил больше десяти человек, мне не страшно быть рядом с ним.

— Плачешь, — повторяет он, но на этот раз это утверждение.

Изо всех сил стараюсь смотреть только на его плечо и не поднимать глаз. — Нужно было сразу сказать, что ты ранен, — бормочу я. Печаль от того, в каком он состоянии, омрачает моё лицо и тяжестью ложится на грудь.

— Когда я должен был тебе сказать? Когда ты смотрела на меня как на монстра?

С трудом сглатываю: — Я не смотрела на тебя так, я вовсе не считаю тебя монстром.

— Конечно, поэтому ты и не можешь смотреть мне в лицо, когда говоришь это.

Выбрасываю марлю и использую следующую, смоченную антисептиком. Краем глаза вижу, как он стискивает зубы от боли. Поднимаю взгляд на него и с предельной серьезностью нарушаю тишину:

— Я не считаю тебя монстром, но не жди, что я буду рукоплескать такой бойне. Я никогда не смогу этого сделать. Если бы ты не вмешался, я бы сама высказала Жрецам всё, что думаю.

Заканчиваю дезинфицировать и перебинтовываю ему руку. При этом я наклоняюсь вперед, оказываясь в нескольких сантиметрах от его груди. Его губы почти касаются моего лба.

— Знаю, что высказала бы, у тебя это на лице было написано. Я вмешался специально, — шепчет он.

Его слова вызывают целую вселенную мурашек, которые пробегают от кончиков волос до кончиков пальцев ног. Он сделал это специально. Он наблюдает за тем, как я осознаю смысл сказанного. С бешено колотящимся сердцем закрепляю повязку пластырем.