Дикие края (ЛП) - Нони Линетт - Страница 6

— Мисс Харт! Элли не делится съедобными блестками!

Я спешу в конец стола, как раз в тот момент, когда маленькая девочка подбрасывает баночку с блестками в воздух, рассыпая их по столу, полу и… по мне.

Подавив вздох, я развожу смутьянок в разные стороны и отвлекаю их мармеладными мишками и взбитыми сливками, после чего вытряхиваю блестки из волос и проверяю именинницу. Она поглощена украшением торта в форме Олафа, по крайней мере, я думаю, что это он, и остальные ее подружки выглядят не менее довольными. И всё же я испытываю огромное облегчение, видя, что до конца праздника остались считанные минуты.

— Время последних штрихов! — объявляю я. Дети отвечают разочарованным гулом, но помогают мне упаковать их шедевры в термопакеты и разбегаются, чтобы показать свои творения родителям. Моя миссия окончена. Из кафе доносится звонкий голос Сэнди: она охает и ахает, ловко выпроваживая гостей и сопровождающих к выходу.

— Путь свободен! — наконец кричит Сэнди, и я слышу звук запираемой двери и щелчок перевернутой таблички «Закрыто».

Когда я выхожу в успокаивающую пастельную залу кафе, Сэнди замирает, и её рот с фиолетовой помадой расплывается в усмешке.

— Ну и сияешь же ты.

Я стряхиваю блестки с плеч.

— Всё что угодно лучше, чем катастрофа с медом и малиновым сиропом на прошлой неделе. Я больше не надену костюм Тигры — в нем я выгляжу как жертва преступления.

Сэнди смеется, и её короткий обесцвеченный ирокез забавно подпрыгивает. Она кивает в сторону комнаты для праздников:

— По шкале от одного до десяти, насколько всё плохо?

— Уверенная шестерка, — отвечаю я. — Бывало и хуже. За час управлюсь.

Обычно Сэнди помогает мне закрывать кафе по субботам: она прибирает основной зал, а я — радужную комнату. Но сегодня у неё свидание, и я знаю, как ей не терпится уйти.

— Ты уверена, что…

— Уверена. — Я подталкиваю её к двери. — Иди празднуй свои «свободные и шальные тридцать три».

— Тебе придется придумать новую рифму к моему следующему дню рождения, — ворчит Сэнди, морща нос. — Надеюсь, это не будет «бедная и одинокая в тридцать четыре».

Я фыркаю:

— Даже не пытайся мне это втереть, я видела твой годовой оборот. И мы обе знаем, что Синь от тебя без ума. Ты могла бы идти под венец хоть завтра, если бы только сказала «да».

— Я слишком молода для замужества.

Я выразительно выгибаю бровь.

Сэнди хмурится и поправляет:

— Слишком молода душой.

Об этом мы спорили уже сотню раз, так что я просто говорю:

— Иди, а то я сейчас сама уйду, и будешь убираться здесь до утра.

Её лицо смягчается в улыбке:

— Ты слишком добра ко мне, Чарли. Лучший работник, который у меня когда-либо был.

— Не стесняйся прибавить мне зарплату, — замечаю я, лишь наполовину в шутку.

Она усмехается и открывает дверь, но на пороге оборачивается, и её взгляд становится серьезным.

— Когда-нибудь мы всё-таки поговорим о том, что тебе пора увольняться и отправляться покорять мир. Ты не можешь оставаться здесь вечно, херувимчик. Я тебе не позволю.

Прежде чем я успеваю ответить, как сильно я «жду» этого разговора, она исчезает за дверью, оставляя меня наедине с неприятным холодком внутри.

Я знаю, что Сэнди желает мне добра, но терпеть не могу, когда меня заставляют думать о будущем. Когда-то у меня всё было распланировано: я закончу школу, мы с Эмбер проведем год, путешествуя с рюкзаками, а потом уедем из нашего маленького городка в большой город — Сидней, Мельбурн или Брисбен были в топе списка. Она пойдет на актерский, я — на какой-нибудь подходящий курс, мы будем жить вместе и наслаждаться студенческой жизнью, после чего, как метко выразилась Сэнди, отправимся покорять мир.

Но жизнь распорядилась иначе, пустив наши идеальные планы под откос.

Сначала обстоятельства Эмбер поставили наше будущее на паузу.

Потом — мои.

Мы обе взяли академический год после выпуска, но вместо путешествий я раскладываю мороженое по шарикам и пытаюсь склеить осколки собственного «я», пока Эмбер проходит подготовительные курсы, чтобы наверстать пропущенное в школе. До конца года осталось всего три месяца, и я знаю, что нужно принимать решения, но просто не могу заставить себя это сделать.

Потому что это будет означать, что я готова двигаться дальше. А я не готова.

И прямо сейчас я не представляю, буду ли готова хоть когда-нибудь.

На этой жалкой мысли в дверь кафе стучат. Эмбер машет мне через стекло. Даже когда Сэнди закрывает кафе вместе со мной, Эмбер часто заглядывает к нам, болтая без умолку и дегустируя новые вкусы. Она никогда не помогает с уборкой, но развлекает себя тем, что сидит у стойки и подгоняет меня, чтобы я заканчивала быстрее — благослови её бог.

Я не против: с ней время летит незаметно. У неё всегда наготове какая-нибудь позитивная история о прошедшем дне, даже если это всего лишь рассказ о поисках потерянной резинки для волос.

Однако сегодня на её лице застыло выражение, которого я не видела уже давно — смесь грусти и смирения в сочетании с изрядной долей решимости. Это пугает меня настолько, что я едва не спотыкаюсь о табурет, спеша открыть дверь.

— Что случилось? Что не так? — спрашиваю я.

Я лихорадочно осматриваю её: она не выглядит усталой или бледной, глаза блестят здоровьем, несмотря на плещущиеся в них эмоции.

Последний раз я видела её такой в худший день её жизни и второй по счету худший — моей. В день, когда Эмбер сказали, что у неё лейкемия. Нам было по четырнадцать, и никто не знал, исполнится ли ей когда-нибудь пятнадцать.

Но исполнилось.

А потом шестнадцать, семнадцать и, две недели назад, восемнадцать.

Моя подруга не просто выжившая — она воин. Она прошла через самую тяжелую битву и победила, сохранив улыбку на лице. Кому-то со стороны могло показаться, что это было легко.

Это не так.

Потребовались годы мучительного лечения, бесконечные больницы, маленькие победы и пугающие откаты, прежде чем в начале этого года у неё наступила ремиссия. Мы провели два прекрасных месяца, празднуя это… а потом мой мир снова рухнул, по-другому, еще более сокрушительно.

Я не вынесу, если прямо сейчас снова что-то пойдет не так.

Нет, я точно не вынесу.

И я совершенно не готова услышать, что рак вернулся. Я находила в себе силы быть опорой для Эмбер и её родителей все три года лечения, держа её за руку каждую минуту, но сейчас… сейчас во мне не осталось ничего, что я могла бы отдать. Она — единственное, что удерживало меня на плаву последние полгода.

Глядя на неё, я боюсь, что меня стошнит прямо на розовую плитку Сэнди. Я чувствую, как в животе разгорается пожар абсолютного ужаса перед тем, что я сейчас услышу. Но я сглатываю комок, молясь, чтобы я ошибалась.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — наконец произносит Эмбер, и по моим жилам разливается лед.

Она впервые с момента прихода поднимает на меня взгляд, и то, что она видит в моем выражении лица, заставляет её вздрогнуть.

— Боже, Чарли, прости, какая же я дура! — Она спрыгивает с табурета и крепко обнимает мое дрожащее тело. — Всё хорошо. Я не заболела, ничего такого. Я абсолютно здорова. Обещаю. Я в порядке. Все в порядке.

Слова доходят не сразу, но когда это случается, напряжение покидает меня так резко, что голова идет кругом, и я буквально наваливаюсь на неё.

— Я не подумала, — шепчет Эмбер, всё еще не выпуская меня. И снова повторяет с раскаянием в голосе: — Мне так жаль.

— Всё нормально, — выдыхаю я. — Ты просто меня напугала.

Мы отстраняемся друг от друга, и Эмбер виновато улыбается:

— Наверное, в этом промахе есть и плюс: то, что я собираюсь сказать, теперь не покажется тебе таким уж ужасным.

После того, что я успела себе нафантазировать, ничто не покажется ужасным. В этом она права.

— И всё же, — она подводит меня к стулу рядом со своим, — тебе лучше сесть.

Я всё еще так дрожу, что послушно опускаюсь на стул. Она садится куда грациознее — годы танцев приучили её двигаться плавно, даже когда она об этом не думает.