Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин - Страница 14

— Вот, барышня. Я ещё принесу, в кабинете много.

— Спасибо, Меланья. Оставь. Я... посмотрю.

Меланья вышла. Тоня уставилась на бумаги. Закорючки, завитки, чёрточки. Ни одной знакомой буквы. Она по-прежнему не разбирала ничего, и никакое чудесное пробуждение памяти тела не помогало.

Она взяла верхнюю папку, открыла. Буквы плясали перед глазами, не желая складываться в слова. Тоня вздохнула, закрыла папку, положила на колени. Посмотрела в окно.

— Войнича, — сказала она себе, — за сто лет не прочитали. А ты за месяц хочешь? Дура. Настоящая дура.

Она усмехнулась собственной глупости. Усмехнулась и взяла следующую папку. Открыла. Всмотрелась в строчки. Одна буква показалась знакомой. Или нет. Тоня прищурилась, пытаясь уловить сходство. Ничего. Чужие знаки, чужой мир, чужая жизнь.

Она отложила папку, подошла к окну. Солнце клонилось к закату, от деревьев на дорожках лежали длинные синие тени. Где-то за оградой хлопнула калитка, послышались голоса — соседи возвращались с прогулки. Обычный вечер в обычном городе. Только она здесь чужая.

Тоня вернулась к столу, села, положила перед собой самую тонкую папку. Открыла. Буквы — как чужие, непонятные. Но она смотрела. Потому что надо. Потому что месяц. Потому что если она не научится читать — всё пропало.

— Ничего, — сказала она себе. — Будем смотреть картинки. Как в библиотеке. Может, со временем что-то прояснится. А пока — буду делать вид, что читаю. Для дуры и это сойдёт.

Она провела пальцем по строчке, пытаясь запомнить хотя бы одну букву. Бесполезно. Но она пробовала снова. И снова. И снова.

ГЛАВА 7. Бумаги и нежданный гость

В кабинете отца пахло старыми книгами, табаком и ещё чем-то неуловимо мужским — кожей, наверное, или дорогим одеколоном, который за долгие годы въелся в стены, как запах кофе в советскую кухню. Тоня сидела в огромном кожаном кресле, заваленном бумагами, и смотрела на стопки документов с чувством глубокой обречённости. Кресло, кстати, удобное — таким, в котором можно и работать, и спать, и помирать со скуки, и даже, наверное, рожать, если очень приспичит. Кожа старая, потрескавшаяся, но мягкая, и она приятно похрустывала при каждом движении, словно кресло рассказывало свои собственные истории.

За окном медленно плыли облака, задевая верхушки старых лип. Солнце светило в окно, и пылинки танцевали в его лучах, как мотыльки на летнем лугу. Где-то в саду перекликались птицы, и их щебетание смешивалось с далёким лаем собаки и стуком колёс проезжавшего экипажа. Тоня вздохнула , снаружи свежесть, лето, а здесь пахло... Как пахнет только в кабинетах старых профессоров, которые курили трубку и не открывали окна годами.

Всё было хорошо и замечательно, если бы не чужие буквы. Те же закорючки, что на визитке князя, что на вывесках по дороге, что в книге, которую она вчера листала в библиотеке. И хоть убей — ни одной знакомой. Память тела, вопреки всем романам Маринки, упорно отказывалась делиться знаниями Киры. И Тоне оставалось перебирать страницы. Каждая как китайская грамота — красиво, но бесполезно.

— Твою ж дивизию, — прошептала она, проводя рукой по лицу. Пальцы пахли бумагой и чернилами, а ещё почему-то ванилью — наверное, от печенья, что Меланья ставила на стол с чаем. — И как тут разбираться? Что ж за тарабарщину они тут придумали, что не понять, не расшифровать! Нет, чтобы что-то попроще, или более знакомое.

Женщина откинулась на спинку кресла, запрокидывая голову, и кожа снова скрипнула, в этот раз словно выражая солидарность. Потолок кабинета высокий, с лепниной — амурчики, цветочки, какие-то завитушки. Неожиданно подумалось, что, если долго смотреть на эту лепнину, можно свихнуться быстрее, чем от местных букв.

В дверь постучали и заглянула экономка. С подносом, на котором дымился чайник, гордо возвышалась тарелка со свежими пирожками, вместо сахара маленькая вазочка с мёдом. Мёд тёмный, густой, пах травами и почему-то дымом.

— Я чай принесла, барышня. И пирожки. Вы ж с утра не евши, только кофе хлебали. А кофе — он не еда, он так, баловство.

— Да, да, спасибо, Меланья. — Тоня отодвинула бумаги, освобождая место на столе. — Ты садись. Посиди со мной, а то я тут одна с этими — она кивнула на стопки, — скоро выть начну. Или, того хуже, заговорю с ними.

От Тони не укрылось удивление, проскользнувшее по лицу женщины. Конечно же, барышня впервые зовёт экономку в компаньонки, есть от чего обалдеть. Но та послушно присела на краешек стула, сложив руки на коленях. Тёмное в мелкий цветочек платье, передник ослепительно белый, на голове — платок, завязанный узлом на затылке. Мило, по-доброму, по-домашнему.

— Меланья, — Тоня помяла кружку в руках, подбирая слова. Кружка тёплая, с шершавой глазурью, и пахла мятой. — Что-то я себя переоценила. Глаза совсем устали, с непривычки. Столько бумаг за раз — не продохнуть, рябит всё. Поможешь мне, а? Почитаешь вслух, а я буду слушать и запоминать? Без тебя я сейчас не справлюсь. Одна я сама до вечера больше ни строчки не одолею, и останемся мы без наследства: ты без работы, а я без дома.

Тоня замолчала и только тут, когда вопрос уже вылетел, осознала, во что вляпалась. В голове похолодело, а потом жарко запульсировало: «А ты вообще читать умеешь?» Вопрос, который надо было задать раньше. Гораздо раньше. Например, до того, как вообще открывать рот.

Внутри всё оборвалось. Она представила, как Меланья сейчас смутится, опустит глаза, признается, что не обучена. И что тогда? Искать другого чтеца? Князя? Профессора? Демида? Кому она может довериться? Никому. Любая просьба о помощи — это лишние вопросы, лишние подозрения. А если князь узнает, что она не умеет читать? Он и так уже подозревает неладное. А тут такое — наследница заводов не может прочитать отчёты. Конец спектаклю.

Тоня лихорадочно прокручивала варианты, как будет выкручиваться. Притвориться, что пошутила? Сказать, что передумала? Но Меланья уже смотрит на неё, ждёт. Молчание затягивается. Каждая секунда — как вечность.

«Переспрашивать — оскорблять, — поняла Тоня. — Скажу сейчас: "А ты грамотная?" — и экономка решит, что я её за дуру держу. Что я, как те столичные штучки, смотрю на неё свысока. Обидится, замкнётся, и тогда точно ничего не вытянешь. Придётся рискнуть. Будь что будет».

Она внутренне сжалась в комок, приготовилась к самому плохому.

Но к её огромному облегчению — которое она постаралась скрыть за маской спокойствия, — экономка не просто кивнула. На её лице расцвела гордость. Выпрямилась, расправила плечи, даже платок поправила.

— Не извольте беспокоиться, барышня. Батюшка ваш, царствие ему небесное, сам меня обучил. — Голос зазвучал твёрже, почти торжественно. — Чтобы я ему помогала, бумаги разбирала. Не хотел чужих в делах своих, а свои — надёжнее.

Тоня мысленно выдохнула и тут же зашептала про себя: «Слава богу, слава богу, слава богу». Ещё секунда — и сердце выскочило бы из груди.

Экономка между тем продолжала, чуть смущаясь от собственной смелости:

— Я, барышня, хоть и не учёная, а читать-писать умею. Батюшка говорил: «Меланья, ты у меня золото, на тебе дом держится, так и грамота тебе не помеха». Обучал меня вечерами, когда дела утихали. Я и выучилась. Не шибко бойко, но читывала ему вслух не раз.

— Вот спасибо, Меланья, — выдохнула Тоня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И батюшке моему отдельное спасибо. Видно, умнее он был, чем многие думали.

— Конечно, барышня, а вы не уж то сомневались. А что читать-то? С чего начнём?

— Давай с верхней стопки. — Тоня кивнула на самую высокую. — И поехали. Только медленно, я буду записывать.

Тоня поискала в столе и нашла почти пустой толстый ежедневник. На первых страницах — всё те же непонятные буквы местного языка, чьи-то записи, но дальше листы оказались чистыми. Отлично, можно писать. Рядом лежал карандаш — твёрдый, графитовый, с надписью на местном языке, которую Тоня, естественно, не разобрала. Но писал он хорошо, оставлял чёткие серые линии.