Деревенщина в Пекине 7 (СИ) - Форд Крис - Страница 14

Ан Ле резко ставит чашку на стол. Её лицо каменеет.

— Спасибо, но эту часть я слушать уже не намерена, — отрезает она. — У меня есть границы, и я их придерживаюсь. Моя задача — работать с психикой, а не со способами физического устранения. Заказ выполнен. Мой клиент получил необходимую психологическую коррекцию. На этом работа завершена.

— Я перевёл вам оплату сразу, как только мы сошли с катера, — напоминаю. — Полная сумма согласно договорённости.

— Спасибо за пунктуальность.

Она встаёт, по-деловому протягивая мне руку. Рукопожатие крепкое, почти мужское.

— До Тхи Чанг, — обращается психолог к моей невесте, — было приятно иметь с вами дело. Вы сильная женщина, это чувствуется. Искренне надеюсь, что вас больше не потревожат. До свидания.

Невеста молча кивает в ответ, и в её глазах мелькает что-то похожее на благодарность.

Я провожаю взглядом психолога, пока она не исчезает за поворотом.

— Странное чувство, — произношу вслух, больше для себя. — Вроде бы проблему решили, но не могу понять, что именно испытываю.

— Это нормально, — мягко отвечает она. — Ты готовился к худшему, выстроил защиты, продумал все варианты. А потом оказалось, что радикальные меры не понадобились. Психика не сразу перестраивается. Лично у меня всё встало на свои места ещё на катере, когда я поняла, что его можно вывезти в море. И это не абстрактная угроза, а вполне реальная опция. До этого момента у меня были сдерживающие факторы, но их больше нет. Я знаю, что если он не уймётся, у нас есть решение. Будем надеяться, что до крайней меры никогда не дойдёт. Его хорошо предупредили, до сих пор помню тот взгляд.

Я смотрю на неё — на хрупкую с виду, которая так спокойно рассуждает о вещах, от которых у большинства людей волосы встали бы дыбом. И чувствую, как холодок пробегает по спине.

— А мне страшно, — вращаю пустую чашку в руках. — Страшно жить рядом с любимым и, надеюсь, любящим меня человеком, который в любой момент может вот так… — не договариваю, провожу указательным пальцем себе по горлу.

— Я понимаю, что ты чувствуешь. И знаю, что мои слова могут звучать пугающе. Но если бы я не сказала это сейчас, это означало бы, что я от тебя что-то скрываю. А я не хочу создавать между нами недоговорённость, тайну, которая рано или поздно всплывёт и разрушит доверие, — поясняет. — Есть вещи, о которых нельзя молчать с близким человеком. По крайней мере, если ты дорожишь отношениями. Я не хочу строить нашу совместную жизнь на умолчаниях и полуправде. Ты должен знать всё.

— Что ты вообще думаешь о втором варианте решения проблемы?

— Просто фиксирую для себя, что этот инструмент существует, — отвечает она взвешенно. — Но я за него не хватаюсь. Не буду бежать к нему при первой трудности. Использование плана «Б» — это не норма, не регулярное событие, не первая линия обороны. Это крайняя мера, к которой прибегают, когда все остальные варианты исчерпаны. Это как наличие в арсенале у вашего китайского правительства ядерного оружия. Все знают, что оно есть, но сколько раз его применили?

Мы сидим в тишине, переваривая сказанное. Вокруг кипит жизнь аэропорта — люди спешат к своим рейсам, официанты разносят заказы, на табло объявляют посадки. Обычная, повседневная суета.

А мы только что обсудили возможность избавиться от сына министра так спокойно, словно речь шла о выборе ресторана на ужин.

Хорошо, что это лишь гипотетически.

Динамики аэропорта оживают, прерывая мои мысли. Сначала звучит мелодичный сигнал, затем женский голос на английском:

— Уважаемые пассажиры рейса VN512 Хошимин — Пекин, объявляется посадка на рейс авиакомпании Vietnam Airlines. Просим пассажиров бизнес-класса и пассажиров с детьми проследовать к выходу номер одиннадцать.

— Пора возвращаться домой, — с легкой улыбкой констатирует До Тхи Чанг.

Суншугоу.

Озлоблённый Лян Дао стоит у окна, молча провожая выходящую из дома дочь взглядом. Разговор завершился не в его пользу — пришлось тактически отступить. Сейчас нужно придумать надёжный план, чтобы поставить отпрыска на место и вернуть утраченное главенство в собственной семье.

Дверь за дочерью закрывается с негромким щелчком, и он тоскливо оглядывается по кухне. Его взгляд напоминает брошенную под дождём собаку — жалкий, несчастный, полный страданий. На несколько секунд он застывает, глядя на мусорное ведро, где покоятся две пустые бутылки из-под пива. Трепетным, почти трагическим взглядом смотрит на них, словно на утраченное сокровище.

Лян Дао дважды тяжело вздыхает. Плечи опускаются. Взгляд наполняется тоской ещё больше.

За неимением лучшего варианта, он наливает себе в кружку крепкого чаю, опускается на стул и с недовольным кряхтением начинает медленно пить, морщась от горечи.

— Что же придумать, что же придумать… — глядя в окно бормочет он. — Совсем отца не уважает! К председателю она собралась! Ну, ничего. Папа тебя переиграет! Ещё посмотрим, кто в этом доме хозяин!

Его рука, дрожащая то ли от злости, то ли от остатков вчерашнего похмелья, тянется к телефону. Пальцы неловко тыкают в экран. Он набирает номер председателя — человека, который был его другом ещё со школьной скамьи, его единственной опорой в деревне.

Лян Ихан в пятый раз нажимает на кнопку домофона. Динамик молчит, издавая лишь тихое шипение помех. Но в окне дома председателя мелькает чей-то силуэт — кто-то определённо находится внутри и прекрасно слышит настойчивые звонки.

Девушка сжимает губы в тонкую линию. Она уже поняла — отец успел предупредить своего приятеля о визите. Отсюда и полное игнорирование.

Лян Ихан просовывает свою худую, длинную руку через металлическую решётку калитки и дотягивается до кнопки, о которой мало кто знал, открывающей замок изнутри. Этот трюк она когда-то подсмотрела у дочери самого председателя — ирония судьбы.

В обычной ситуации она ни за что не вторглась бы на чужую территорию. Уважение к частной собственности, к границам — это основа воспитания. Но председатель в деревне — это не просто должность, власть, почёт, уважение, ресурсы и деньги. С этим неизбежно приходит и ответственность.

В отличие от простого человека, у председателя нет морального права отказать жителю деревни в приёме. Существуют неписаные законы, которые все здесь знают с детства. Человек его должности обязан быть доступен круглосуточно, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Мало ли что в общине может случиться — пожар, драка, внезапная смерть, срочный документ, семейный кризис. Председатель должен быть рядом, должен откликнуться.

И только из-за этого грубо нарушенного правила Лян Ихан решается сама пройти на территорию. Он прекрасно знает, что она пришла и по какому вопросу.

Калитка открывается с протяжным скрипом. Девушка быстро проскальзывает внутрь — и мгновенно замирает на месте.

В десяти метрах от неё стоит огромный алабай. Пёс размером с небольшого телёнка, с мощной мускулатурой под густой шерстью и настороженным, изучающим взглядом. Обычно он сидит на цепи, но сегодня она лежит на земле, а собака свободна.

Лян Ихан замирает, инстинктивно задерживая дыхание. Её рука медленно скользит в карман куртки. Пальцы нащупывают холодный металлический баллончик с перцовым газом. Собаки бывают разные — одни лают для острастки, другие готовы защищать территорию до последнего. Если пёс решит, что она угроза, и бросится, придётся защищаться без колебаний.

Но применять баллончик против животного ей не хочется. Пёс ни в чём не виноват. Это будет последним средством, крайней мерой, если не останется другого выбора.

Лян Ихан выпрямляется во весь рост, расправляет плечи. Смотрит огромному псу прямо в глаза — спокойно, твёрдо, без страха, но и без вызова. Её взгляд ровен и уверен. В нём нет угрозы, нет агрессии. Только абсолютная решимость и внутренняя сила.

Алабай наклоняет голову набок, словно пытаясь понять, кто стоит перед ним. В его глазах мелькает нечто похожее на любопытство. Несколько долгих секунд длится безмолвная дуэль взглядов.