Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 59

— Вождь, меня зовут Сарьяс-и Субхдам. У меня к вам нижайшая просьба: переведите меня на передовую, в самую гущу сражений.

Он был хорош собой, но явно из тех, кто лишился надежды. И я, известный своей безжалостностью и бессердечностью, едва не заключил его в объятия, не поцеловал, не склонился перед ним, чтобы попросить прощения. Но я этого не сделал. Лишь бросил на него невозмутимый взгляд и спросил:

— Зачем, сын мой? Зачем идти навстречу смерти?

Он удивленно ответил:

— Простите, вождь, но жизнь — она именно там, на поле боя, на передовой. А здесь смерть. Ради чего мне, почтенный, жить, как не ради войны?

Я не понял, шутит он или нет. Он мог быть моим сыном, но у меня не было возможности назвать его так или обнять, а его слова, произнесенные с полнейшей беспечностью, меня поразили в самое сердце. Он меня, разумеется, не узнал, но в его голосе я услышал ненависть и презрение. Он говорил почтительно, но в словах его чувствовалась фальшь. На передовую он просился совершенно искренне. И не потому, что ему нравилось сражаться, а потому, что он не умел серьезно относиться к жизни. По тому, как он на меня смотрел, я понял: мы никогда не опознаем друг друга. В глазах его дрожала насмешка — над нами, над жизнью. Знай он, что я его отец, запутался бы еще сильнее. Я положил руку ему на плечо и сказал:

— Ступай, ступай туда, куда хочешь. Но береги себя.

Он понятия не имел о нашем родстве, да и я ни за что бы его не опознал, не услышь его имя. Он будто бы подошел сказать: «Нас с тобою ничто не связывает. Ты заставил нас жить этой жизнью, вот я ею и живу, но в глубине души презираю и тебя, и весь этот мир». А потом, прежде чем выйти, он, Музафар-и Субхдам, произнес тем же почтительным, но саркастическим тоном:

— Великая честь умереть за свою непорочную родину, за ваше имя и вашу власть. Я счастлив, что вы меня приняли в ряды своих бойцов, что даете мне пропитание.

Он говорил, чтобы надо мной посмеяться, Музафар. Он пришел мне сказать: «Я за вас сражаюсь, потому что у меня нет другого пути».

В ту ночь я не мог уснуть, не мог оставаться на базе. Я как безумец устремился в горы, сел под дерево и проплакал до утра. До того я пятнадцать лет не плакал. Знаешь, как это тяжко — не пролить за такое время ни одной слезы? Ранним утром следующего дня я написал тысячи писем своим врагам, близким друзьям, в дальние страны. Я разослал множество писем по всему миру, и в них я ратовал за мир. Но мне никто не ответил, Музафар. Ни один человек.

Якуб-и Снавбар подошел к окну, потянулся, чтобы открыть его, но передумал. Чтобы положить конец этому затянувшемуся вечеру, я сказал:

— Мальчик, которого ты видел, Якуб, это Сарьяс Второй. Я его так называю. Теперь он в плену.

— Знаю я, знаю, — произнес он печально. — Я все знаю. Я пригласил тебя сюда, чтобы умолять: не открывай ему, что я его отец. Нас с ним не связывает ничего, кроме отвращения и сожалений. Может, я когда-нибудь и организую обмен пленными, но даже представить не могу, что стану когда-то делить с ним уединение. Он для этого не подходит. — Он шагнул ближе. — Я тоже приговорен к тому, чтобы думать о смерти в одиночестве, без единой души рядом.

Я попытался его обнадежить:

— Не бойся, Якуб-и Снавбар. Если Сарьяса освободят, он сменит имя и уедет в другую страну.

Он вздохнул и спросил:

— Ну а ты? Что ты собираешься делать?

— Я поеду в Англию вслед за Сарьясом Последним.

— Я оставлю всех Сарьясов тебе, всю троицу, а сам отправлюсь в ад, — откликнулся он.

Так у нас с ним повелось с самого детства: он перекладывал на меня свои обязанности, я свои на него.

— Оставь их мне и не переживай, — сказал я, опуская руки ему на плечи. — Оставь их мне и обрети покой. Я их ни о чем не прошу. А ты требуешь от них невозможного. Понимаешь, о чем я? Понимаешь? Об отцовстве. Ты хочешь, чтобы эти мальчики признали наше отцовство, опознали нас и поняли, чтобы между нами существует связь. Я у них ничего не прошу. И не стану. Пустыня и безмолвие песков научили меня не ждать ответа. Я ничем не стану заниматься, просто посвящу себя им. Мы с тобой утратили право что-либо просить.

Он взял мою руку и пожал, будто бы на прощание.

— Есть одна вещь, которая не в моей власти. Довелись мне прожить жизнь снова, я бы и то не смог посвятить ее им, несмотря на все угрызения совести. Вот только это не я теряю людей из виду и пренебрегаю собственными детьми; просто пути наши разошлись. Именно пути, брат, во всем этом и виноваты.

Мне ужасно хотелось ему рассказать про последнее гранатовое дерево мира, про то, что мальчики отыскали дерево своих мечтаний, надежд и упований, куда более прекрасное, чем его особняк, но он бы вряд ли меня понял. Он был совершенно уверен, что его с Сарьясами ничего больше не связывает, между ними выжженная земля.

Он вгляделся в меня, как будто видел в последний раз и пытался считать выражение моего лица.

— Я надеялся, что пути их пересекутся без моего вмешательства, — сказал он. — Но времена были темные, Музафар. Бессмысленно искать во тьме других или то, чего ты сам никогда не видел.

Я задержал его ладонь в своей и медленно отвел 1 его обратно в постель.

— И все равно я буду их искать, — пообещал я. — У меня всяко нет никаких других дел. А вот у тебя, наоборот, их слишком много. Якуб-и Снавбар, тебе едва хватает времени управлять этой страной, где уж тебе отыскивать во тьме сам не знаешь что.

Он так закашлялся, что мне стало страшно — вдруг этот приступ его прикончит. Когда дребезг в легких затих, он утер лицо и губы и просвистел:

— Мне едва хватает времени на управление мерзопакостным миром. Но ведь должен же кто-то этим заниматься. Любому правителю все прискучивает, и тогда он заводит любовниц, чтобы после начала революции плодить незаконных детей. Он должен уметь от них отречься, оттолкнуть их в сторону, посадить в темные комнаты — и его право запретить кому бы то ни было светить туда фонарем. Любой, Музафар-и Субхдам, кто правит таким, беспросветным миром, должен помнить, чем это ему обернется — великими привилегиями, за которые придется платить дорогую цену. Если ты правишь страной, истерзанной коррупцией, тебе суждены великие наслаждения и великие страдания, и я полной чашей испил и то и другое.

После этого ему захотелось уснуть навеки, а мне — проснуться. Он сжал мою руку и произнес:

— Я хочу уснуть и обрести покой. Повелителю мира полагается мирный сон. — И он тихонько натянул на себя одеяло.

Я сел на край кровати и сказал:

— Я ухожу, Якуб-и Снавбар. Скажи своей охране, чтобы меня выпустили. Я должен следовать дальше по своему пути.

— Они были твоими и моими детьми, нашими общими отпрысками, — произнес он. — Этого не знает никто, кроме меня. Я не давал им к себе приближаться, чтобы они не попали в ад. Их, как и любые листья, унес ветер. И точка.

— После каждого остается след на песке, отлетевшее дыхание, хоть какая-то примета. Я стану искать их следы. Но выслушай меня, Якуб. Я не хочу больше от тебя бегать. Скажи своей охране, чтобы мне открыли дверь.

— Ты свободен, Музафар-и Субхдам, — ответил он, устраиваясь ко сну. — Ты свободен. И так было всегда. Ступай: охрана знает, что ты свободен. Прощай. Я буду ждать тебя. Если когда-нибудь ты вернешься, мы побеседуем о смерти. Я надеюсь, что мы умрем одновременно, Музафар-и Субхдам. Я буду тебя ждать.

Не попрощавшись, я вышел за дверь и оказался во дворе просторного особняка. Еще один замок, дворец иллюзий. В памяти всплыли странные сцены из первых дней революции. Я ощутил порыв сильного ветра, шум в кронах деревьев. Увидел, как по двору мечутся сотни испуганных птиц. Я испытывал то же чувство, что и в горах много лет назад, когда Якуб собирал отряды пешмерга в лесах, пещерах и предгорьях и говорил с ними о свободе и справедливости.

Я запутался и попросил охрану показать мне выход. Мне открыли дверь, и, прежде чем переступить порог, я произнес:

— Аллах свидетель, я совсем не хочу умирать вместе с ним.