Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 54

Сарьяс беспорядочно твердил:

— Солнышко, солнышко, солнышко. Ночь, ночь, ночь. Ветерок, ветерок.

Я прислонил его голову к своему плечу и не мешал ему говорить. Черная Звезда выставил голову в окно и смотрел, где мы едем.

У меня не было сил с ними разговаривать. Я был не в состоянии постичь, что в голове у человека, который провел всю свою жизнь в больничной палате, рядом с другими калеками — не уйти, не зажить самостоятельной жизнью. Я знал, что творит с человеческой душой пустыня, но понятия не имел, что с душами этих детей сотворил бесконечный огненный шквал и их опаленная жизнь. Черная нить связывала участь этих искалеченных тел с разрушением страны. Я вспоминал слова Сарьяса Второго про поломанные тележки и воображал себе базары, где обычно кипит жизнь, — и вот настает утро, когда все они полностью уничтожены. Я воображал себе снесенные деревни, от которых на земле не осталось даже следа. Мне виделось, что та же самая зловещая рука, что наслала эти разрушения, заставила Сарьяса Второго разбить свой стеклянный гранат и вышвырнуть его в никуда. Та же рука держала Сарьяса Последнего в темном ящике, она же разбила «Поднос Кажаль», она же без разбора смахивала с земли и людей, и предметы.

Я держал Сарьяса Последнего в объятиях. В нем я снова обрел стеклянный гранат, выброшенный Сарьясом Вторым, обломки «Подноса Кажаль» и мертвое тело Маршала — он будто бы восстал из могилы и вернулся ко мне. В нем я увидел Сарьяса Второго, дрожащего от страха, попавшего из пыльных окопов в далекую неприступную темницу. Когда Сарьяс Последний опускал голову мне на плечо, я слышал в посвисте его легких дыхание времени. Страдания этого мальчика были так прочно увязаны с болью нашего мира, что я, заключая в объятия его опаленное тело, будто бы обнимал все пожары этого мира.

Я ушел в свои мысли, а Черная Звезда радовался зеленым полям и крестьянским домишкам. Впрочем, даже глядя по сторонам, он время от времени возвращался в больничный мир. Будто поверяя мне какую-то тайну, он проговорил:

— На самом деле они не такие плохие. Ты сам это видел. Некоторые называют меня своей любимой Звездочкой. У меня раньше было очень хрупкое сердце. Того и гляди разобьется, будто бы из стекла. И вот у нас появилась новая медсестра. Очень красивая, с ужасно длинными волосами. Я однажды ночью сделал вид, что у меня болит голова, поднялся наверх и сказал: «Вы мне очень нравитесь. Вы мне не поможете? Вы мне действительно очень, очень, очень нравитесь». Она не ответила. Вместо этого взяла меня за руки, отвела обратно в кровать, накрыла одеялом и сказала: «Спи, мой родной. И не думай о таких вещах». Я ходил к ней каждую ночь и все говорил: «Вы мне поможете? Я вас люблю». А она каждую ночь брала меня за руки, укладывала в кровать, целовала как ребенка и говорила: «Спи, мой родной». Такие вот отношения продлились у нас целых два года, а потом как-то ночью она сама пришла ко мне, вся в слезах, и сказала: «Звездочка, родной мой, мы больше не увидимся». На следующий день она ушла из больницы навсегда. С ней какая-то беда случилась — какой-то скандал, связанный с сексом, в котором были еще замешаны один врач и его начальник. А потом она себя подожгла. Ее прямо на моих глазах привезли в женское отделение. Вы не знали, что есть еще и женское отделение? Я его никогда не видел. Но один человек видел, он журналист. Он к нам как-то приехал и все рассказал. Сказал, что выдвинул предложение объединить мужчин и женщин, чтобы мы лучше друг друга понимали. Да, так он придумал. Он провел у нас всего один день, но заронил нам в головы очень много мыслей. Не знаю, что с ним потом сталось. Мы его больше никогда не видели. — Он, как всегда, когда заканчивал какой-то рассказ, понурился и глянул на меня искоса.

Я негромко спросил:

— А что было потом? С твоим сердцем?

— А, с сердцем. Сердце у меня поменялось. После ее ухода оно стало как камень.

Он иногда начинал лихорадочно скрести голову, потом внезапно переставал в смущении. Я очень удивился, когда он сказал, что у него стеклянное сердце, — он будто посылал мне некий загадочный сигнал. Чтобы не думать лишнего, я сжал его руки и сказал:

— У человека не должно быть стеклянного сердца. Не должно. Потому что он тогда умрет слишком рано и заберет с собой всё.

Не хотел я потерять еще одного человека со стеклянным сердцем, еще одного, кто оставит по себе целый ворох непроглядных тайн.

В ответ Черная Звезда понурился смущенно и произнес:

— Но так оно и было. Когда-то у меня было стеклянное сердце.

Больше он не открыл рта до самого дома сестер в белом.

19

И настал вечер, когда мы с Сарьясом Последним отправились к последнему гранатовому дереву мира. Я от самого подножия горы нес его на спине и не опустил ни разу, пока не достиг вершины. Он был совсем маленьким и легоньким — я будто бы держал в руках душу, мысль, дуновение ветра.

Сарьяс Последний должен был совершить это восхождение, увидеть мир сверху, как видели его братья. Он был той исчезнувшей тенью, которую разыскивали другие, частью их утраченного прошлого и будущего. Только на вершине я мог обратить время вспять и свести вместе трех братьев, разлученных войной. Там же я мог возобновить клятвы, нарушенные смертью, и вступить в их когорту, закопав под гранатовым деревом свою собственную клятву, пусть даже братья превратились в миражи, отец их — в песок пустыни, а его сыновья — в пепел.

С вершины горы я видел весь мир и обонял запах снов, которые лились дождем с ветвей дерева. Кожи моей коснулся божественный ветерок. Мне предстали все надежды и чаяния, которые эти юноши погребли под деревом, и там же я начертал свой собственный нерушимый пакт: дал слово всюду следовать за Сарьясом Последним, быть с ним рядом до конца дней и всегда носить при себе истории Сарьясов.

Сарьяс Последний не мог со мною вместе что-то написать или подписать. Он никому ничего не был должен. Как и все они теперь. Мы, живые, хранители их историй, обязаны были вырвать их из праха и забвения. Клятвой я обменялся с небом, с последним гранатовым деревом мира — последним свидетелем того, о чем они мечтали при жизни, здесь, между землей и небом. То была мечта, которой сами они не могли дать имя, и воплотить ее в слова можно было только через это дерево: мечта человеческих существ, братьев и врагов, которые понимали друг друга.

Друзья, вы все, много ночей кряду терпеливо выслушивавшие эту историю, поняли ли вы теперь, что я делаю на этом суденышке, я, седобородый старик? Друзья, меня сюда привела моя клятва. Я надеюсь, сойдя с этого судна, найти путь, который приведет меня к Сарьясу Последнему.

Итак, я обменялся клятвой с деревом и оставил ее там, взяв себе сучок на память. Если кому из вас доведется к нему попасть, сделайте то же самое. Нужно же возвращаться к жизни. Под этим деревом мне казалось, что я вот-вот начну новую жизнь, что я открыл, для чего нужна жизнь и какую цель я должен преследовать. Спускаясь с вершины, я пережил самые ясные моменты своего существования. Двадцать один год спустя я наконец-то постиг тайну великой свободы, которую обретаешь, отыскав собственный путь.

Когда я садился в Патрасе на судно, все мои силы, вся моя воля были сосредоточены на одном: я не собьюсь с пути, ведущего к Сарьясу Последнему, который сейчас наверняка смотрит на звезды из больницы где-то в Англии. Я отыскал свой путь, и не убеждайте меня, что здесь, на этом судне, ни один из нас не знает, где он находится. Друзья мои, в этом море множество подобных путей: каждая пядь воды — своя дорога. Если вы знаете, где ваша цель, вы не заблудитесь, пусть даже и собьетесь с пути не раз и не два. Я знаю, насколько просто сбиться с дороги. Это горькая истина, в которую всем нам верится с трудом. Никакие иные земные твари не умеют лучше нашего сбиваться с пути; в этом состоит суть человеческая. Да, друзья, мои терпеливые слушатели, люди суть существа, не имеющие собственного пути, ибо неведома им их конечная цель. Они предпочитают накрепко запирать двери, дабы избежать этого приключения — поиска собственного пути.