Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 43

— Завязал я со всем этим. Вычеркнул из памяти. Нассать я хотел на тебя, на последнее гранатовое дерево мира и на всю эту историю. Мое имя не Сарьяс-и Субхдам. У меня нет имени. Смотри, я живу только ради винтовки на плече. Вали отсюда, не марайся в этом дерьме. Вали, пока я не нассал тебе в твои слепые зенки. Проваливай и больше никогда ко мне не приближайся.

Надим знает правду. Он может вам помочь. Может.

Иногда, Музафар-и Субхдам, я выключаю запись, чтобы поплакать.

Было одиннадцать утра, когда мне сообщили, что Сарьяс-и Субхдам умер. Мы к тому моменту не общались уже два месяца.

Посреди площади есть чайная, куда захаживают те, кому нравится сидеть на солнцепеке. Я из их числа. Помню, на базаре поднялась какая-то суматоха. Я сидел на террасе, на стульчике и ел одну порцию мороженого за другой, без забот и хлопот. Я снял мундир — и тут началась перепалка между уличными торговцами. Прозвучали выстрелы, а я сидел и смеялся над происходившим. Когда сотни торговцев побросали свои тележки и рванули к северу, на звук выстрелов, меня все это достало, я ушел с террасы, подальше от шума, и отправился в видеосалон, где показывали порнуху. Там и просидел до позднего вечера. Когда вышел наружу, в ночь, сразу понял: случилось что-то ужасное. Нащупал в кармане стеклянный гранат и понял, что он в крови. Я в этом уверен. Посмотрел на руку при свете звезд: запачкана кровью. Я вышел на свет — всё чисто. В темноте же казалось, что все мое тело залито кровью.

К себе в комнату я вернулся со странным чувством, будто из меня хлещет кровь. В комнате никого не было. Всю ту ночь меня убивали и возвращали к жизни, я терял кровь и постоянно от этого просыпался. Зажигал свет, осматривал тело, снова засыпал. Рано утром вышел на улицу, будто спасаясь от кровавых кошмаров. Стеклянный гранат оставил дома — мне казалось, что из него сочится кровь.

Я купил у торговца стакан айрана и спросил:

— Чего это ты его не охладил?

Он ответил:

— Мы только начали торговать. С раннего утра сидели у Маршала на могиле. Все наши базарные там собрались. Его вчера застрелил полицейский.

Я выронил стакан, как раньше выронил чайник при известии о смерти Мухаммад-и Дилшуша. В первый момент не поверил торговцу айраном, но потом другие рассказали мне всю историю с самого начала.

А я только повторял:

— Не может быть. Такого не может быть.

Я расспрашивал всех на базаре — торговцев сигаретами, молоком, зеркалами, рыбой. И все рассказывали одно и то же, до мельчайшей подробности. Они показали мне, где именно в него стреляли, показали его кровь — ее еще не успели отмыть. Они все знали Маршала и оплакивали его. Я им был незнаком, но они обнимали меня и целовали в попытках унять собственное горе. А я все повторял:

— Это вранье, вранье. Вы все врете.

А когда я попытался уйти, кто-то взял меня за руку и сказал:

— Давай я тебя отведу в мечеть, где по нему сейчас читают молитву.

Я вообще не верил во всякие там молитвы. Оно мне нужно — сидеть два дня на холодном стуле, пить одну воду и все вот это, а потом тащиться к кому-то домой, есть там яблоки и называть все это поминками[58]. Как по мне, чушь дерьмовая. Я верил в то, чтобы выплакаться, вымазать тело грязью, бить себя и царапать и так далее.

В тот день я ушел в пустынный проулок и там разрыдался. Точнее, разрыдался не сразу, сперва бился головой о стену. Со всей силы ударялся в стену дома, пока глаза не залило кровью, и все повторял:

— Почему бедолага вроде меня все еще жив, а ты умер? Почему жалкого мерзавца вроде меня никто не убил, а ты умер?

Несмотря на боль, я смог добрести до дому, а по дороге кричал как умалишенный. Бился головой обо все встречные деревья и стены. Набирал в пригоршню пыль и швырял себе в лицо. Орал, обращаясь к самому себе:

— Сарьяс, ты остался один! Один ты остался, сукин сын! Как будто ничего этого не случилось! Вообще ничего!

Дома я достал стеклянный гранат и стал швырять его в стены, давить каблуком — он так и не разбился. Это был конец всему, последний день моей жизни. Я умер вместе с Сарьяс-и Субхдамом.

Надим-и Шазада после этого приходил ко мне трижды, но я его прогонял. А он все возвращался, по частям рассказывая мне всю историю. Являлся каждый раз, когда я был в карауле. Я стою на посту, охраняя ночь, дождь и ветер, и тут приползает безглазый парнишка с этой своей дурацкой палкой.

— Сарьяс, — говорит, — не гони меня. Я знаю важную тайну. Я тебе помогу все понять. Мы с тобой должны разгадать загадку, в которой они так и не разобрались.

Я его ненавидел. Не хотел, чтобы мне напоминали о прошлом. Однажды ночью, темной и дождливой, он заявился под большим зонтом.

— Ты, сволочь безглазая! — рявкнул я на него. — Оставь уже меня в покое! Ты не видишь, что я на посту? Ну? Чего тебе, мать твою, нужно? Чего ты ко мне привязался?

— Сарьяс, птичий ум, ты вообще ничего не соображаешь! — прокричал он в ответ. — Ты не один. Кроме Маршала, есть и другие — другие Сарьясы. Другие истории. Другие тайны. Ты кем себя считаешь? Думаешь, ты такой один и с гибелью Маршала история закончилась? Все в твоих руках — можешь, если хочешь, забрать свою тайну с собой в могилу. Мне плевать, живи и дальше как шелудивый пес. Трись носом о песью задницу до самой смерти, но я-то все равно знаю, что существует тайна, которую я должен тебе раскрыть. Не ради тебя, ради двух парней, которые пытались сделать из тебя человека. Ради двух ангелов, которые скажут двум парням, умершим молодыми, что Надим-и Шазада их не бросил. Человеку, которому ведомы все эти тайны, нужны доказательства, у меня их нет, у тебя есть. Ты понял? Дошло теперь, почему я ору тут под дождем?

Лило так, что мы с трудом различали друг друга.

— Ты, сволочь безглазая! Не приближайся, а то пристрелю. Понял? Мне на все наплевать, и на собственную жизнь, и на чужие. Ты, сука слепая, нассать я хотел на твоих ангелов. Нет никаких ангелов, есть только псы. И мое имя больше не Сарьяс. Пусть дьявол тебе предъявит твои доказательства. Или ангелочки твоего отца. А от меня отвали.

В ту ночь я прогонял его раз за разом, но он почти сразу же возвращался, а дождь лил все сильнее. Вернувшись, он каждый раз рассказывал мне часть истории. Аллах всемогущий, под конец я совсем свихнулся и стал палить над его головой. Он пустился наутек, я за ним, он свалился в грязь. Поднялся на ноги, проклял меня, я стал палить в ночь, в воздух, в собственное прошлое. Как безумец, все перезаряжал винтовку, все стрелял и выкрикивал:

— Отвали от меня, сукин сын. Сказал — отвали!

Он убежал, а я долго сидел в грязи под проливным дождем и ревел, как беспомощный сиротка.

После смерти Сарьяса я в последний раз сходил к последнему гранатовому дереву мира. Встал на вершине, как будто говоря «прощайте» тем дням, когда у меня были такие надежные друзья. Поднял повыше стеклянный гранат и изо всех сил швырнул его вниз со склона. Он где-то там теперь и лежит, в каменистой долине, куда никому не добраться. Я так и не понял, что обозначает этот гранат: мое существование, происхождение, юность или пакт, который я подписал с братьями.

После их гибели как будто вырвался на свободу дьявол у меня в груди, мне хотелось одного — уничтожить себя и все вокруг. Их гибель отправила меня назад на войну. Вся моя жизнь заключалась внутри стеклянного граната, а я со всех сил швырнул его прочь и отправился обратно в ад.

Вы и сам знаете: в одиночке есть время поразмыслить. Мне кажется, в моих и ваших словах столько печали потому, что научились думать тюремные думы. Уж я-то точно, Музафар-и Субхдам. Все, о чем я думал раньше, чушь дерьмовая. Когда я вернулся от последнего гранатового дерева мира, я понял, что мне больше некуда пойти. Я переколотил все зеркала в своей комнате, собрал все фотографии и сжег. Рука не поднялась только на одну — на снимок плачущего ребенка, который стоит между коленей смеющегося диктатора. Ее распечатали в десятках тысяч экземпляров. С того самого дня я не видел собственного лица. Уж поверьте, Музафар-и Субхдам: человек, который не видит собственного лица, очень опасен. С того вечера, когда я зашвырнул свою душу под последнее гранатовое дерево мира, я больше не мог соотноситься с человеком, известным как Сарьяс-и Субхдам. Сарьяс-и Субхдам стал ложью во всех отношениях, не человеческим существом, а иллюзией, порожденной этими темными временами. Я не видел выхода. И вернулся на единственную дорогу, которой не мог избежать.