Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 38

Однажды ночью я спросил его:

— Сарьяс, ты как думаешь, мы братья?

Он грустно взглянул на меня и ответил:

— Да, мы с тобой братья. Как и все отверженные в этом мире.

— Я не про братство и не про дерьмо в этом смысле, — фыркнул я. — Я знаю, что дай отверженным этого мира такое право, они пойдут и нассут друг другу в морду. Я имел в виду — настоящие братья, дети одних родителей.

— Существует единственный вид братства, его создают жизнь и любовь. Все прочее ложь.

— А ты как думаешь, мы когда-нибудь разгадаем эту тайну? — спросил я. — В смысле, узнаем, почему нас обоих зовут Сарьяс-и Субхдам, почему у нас нет ни родителей, ни родни, почему у каждого из нас по стеклянному гранату?

— Вряд ли, Сарьяс, — ответил он. — Я могу говорить только за себя, но я совершенно уверен, что умру, не узнав ответа. Моя жизнь — стрела, сорвавшаяся с тетивы. Она летит стремительно, без всякой цели и рано или поздно на что-то наткнется и переломится.

Музафар-и Субхдам, не удивляйся, что они с Мухаммад-и Дилшуша говорили такие вещи. Они оба любили повторять, что наткнутся на что-то и переломятся. Сарьяс Старший сравнивал себя с быстрой стрелой, сорвавшейся с тетивы, — направление полета уже не изменишь, а Мухаммад себя — с хрупким стеклянным гранатом, который катится вниз по каменистому склону и вот-вот разлетится на мелкие осколки. Оба были убеждены, что ничего не в состоянии поделать со своей участью, вот и пытались улучшить участь других, как будто были в ответе за чужие страдания и боль. Вот какими были мои отцы. До того самого дня, когда действительно наткнулись на препятствие и переломились.

Не говори со мной про сестер в белом, Музафар-и Субхдам. Будешь присылать еще записи — не поминай их. Я до последнего дня буду считать их исчадиями сатаны. Они убили Дилшуша, они виноваты в том, что у нас с Маршалом наших темных ночей испортились отношения. Я, Музафар-и Субхдам, их ненавижу.

Как-то раз Сулейман-и Гевреян собрал вместе всех истинных друзей Мухаммада и рассказал нам эту историю. И он, и Сарьяс Первый не сомневались, что на сестрах в белом нет никакой вины. Я же сказал, ударяя себя кулаками по голове:

— Никакой вины? Как так может быть? Если это так, почему же Мухаммад-и Дилшуша мертв и похоронен? Или бывает преступление страшнее, чем отказ разделить с человеком истинную любовь? Человек тебя любит всей своей кровью, а ты в ответ холодно смотришь на него снизу вверх и говоришь: «Я тебя не люблю». Как по мне, это хуже, чем застрелить или отрезать голову.

Я оказался в центре вихря, воспоследовавшего за его похоронами, — я и еще три человека, которые дали клятву выяснить причину его смерти. Не думайте, что история смерти Мухаммада так уж проста. Тогда все на базаре только ее и обсуждали. Говорили про то, что после наводнения в Мухаммада тайным образом выстрелили. Все утверждали, что он стоял на пороге раскрытия великой тайны, поэтому его и убили, но кто ж теперь докопается до правды?

В тот вечер мы отправились в дом Сулейман-и Гевреяна и заявили, что хотим видеть отца Мухаммада, но охрана нас не впустила. Мы стали швырять камни в окна. Охранники попытались нас пристрелить, долго гнались за нами по переулкам. В тот же вечер мы перегруппировались, нас стало больше. Все мы друг друга знали — отверженные юнцы, сдружившиеся с Дилшуша в разных местах, в разные времена. Я громко воззвал к Сулейман-и Гевреяну:

— Желаю здравствовать, господин. Выйдите к нам и скажите, от чего умер Мухаммад-и Дилшуша. Мы его самые близкие друзья. Мы бы с радостью отдали за него жизнь. Нам ничего не понятно. Пусть кто-нибудь выйдет и все объяснит, хватит уже кормить нас этим дерьмом.

Я знал, что ему не хочется обсуждать смерть своего сына, но он испугался, что мы причиним вред сестрам в белом. Тогда было яснее ясного, что именно они убили Мухаммада.

На следующий день перед домом его собралась толпа еще больше. Уличные торговцы полиэтиленовыми пакетами, водой, семечками — все явились как один. Но и на этот раз Сулейман-и Гевреян к нам не вышел, а охрана нас разогнала. Когда наконец появился Маршал, я сразу отступил в сторону. Он лучше всех нас умел вести переговоры.

Для начала он пошел и поговорил с отцом Мухаммада один на один — того, судя по его репутации, очень уважали. Я с детства знал, что уважать подобных людей чистая глупость. Я его не уважал совершенно, но ради Сарьяса Старшего делал вид, что отношусь к нему с почтением. Наконец охранники вынесли стол, и из дома вышел Сулейман-и Гевреян. Он, чтобы обратиться к нам, забрался на стол, но нас было столько, что угомонить такую толпу оказалось непросто. Сарьяс встал с ним рядом, чтобы охранять его от наших выходок и вспышек ярости. Иначе все могло бы кончиться плохо, но мы — парнишки, выросшие на улицах и в проулках базарного кайсари, — Сарьяса, Профессора наших темных ночей, уважали сильнее, чем любого политика, революционера, писателя или художника. Увидев, что Сарьяс стоит с ним рядом и твердит: «Тихо. Ну вы чего? Вы звери, что ли? Дайте господину слово сказать», мы примолкли.

Сулейман-и Гевреян поведал нам, что сделал все, что было в его силах, чтобы спасти Дилшуша от смерти. Он сказал, что вместе с еще одним человеком ходил на рассвете просить руки девушки, потому что внезапно вспыхнувшая любовь не могла не убить Мухаммад-и Дилшуша. Он сказал: все произошло настолько стремительно, что объяснить это невозможно.

— Такое уж у него было сердце, ветер унес его и разбил.

Я первым выкрикнул из задних рядов:

— Пошли кончим этих шлюшек. Порешим двух этих сук.

— Они ни в чем не повинны, — возразил Сулейман-и Гевреян. — Единственный виновный — великий Аллах, что над нами, это Он дал Мухаммаду такое хрупкое сердце.

Из толпы понеслись крики:

— Нападем на сестер в белом! Вломимся к ним в дом!

Сарьяс Старший сказал, чтобы нас успокоить:

— Я с детства был другом Дилшуша. Вы все знаете, как я ненавижу несправедливость. Я, как и вы, вырос на базаре. Прежде чем выдвигать обвинение, нужно убедиться, что оно справедливо. Даю вам слово, если окажется, что они виновны, вы их, может, и простите, а вот я нет. Но если выяснится, что они ни при чем, я никому не позволю их тронуть. Вы меня знаете.

Аллах свидетель, прямо со дня знакомства Сарьяса с двумя сестрами они его будто заколдовали, и колдовство это осталось у него в крови до самой ночи его смерти. Вернувшись, он сказал мне:

— Я по их песням понял, что они невиновны.

Я просто взбесился. С того вечера между нами пролегла трещина, которая так и не затянулась.

В тот день Сулейман-и Гевреян и Сарьяс Старший, первый — тигр горных вершин, второй — базаров и проулков, утихомирили нас и распустили.

Кто бы мог тогда предсказать, Музафар-и Субхдам, что вы вернетесь из пустыни и явитесь в дом сестер в белом? Я их как ненавидел, так и буду ненавидеть. В тот вечер, когда Сарьяс Старший вернулся от могилы Мухаммада, я понял, что эти две сестры — могущественные ведьмы, две злокозненные души, способные завлечь любого мужчину в силки своей загадочности. Он буквально ворвался в нашу с Шариф-и Папула комнату, с громким разговором и смехом. Он пересказывал Шарифу случившееся, но хотел, чтобы и я слышал тоже. Сарьяс, который вообще говорил о женской порядочности с уморительной почтительностью, принялся рассказывать про их голоса, про безмятежность и загадочность их взгляда — как будто на него наложили чары. Я чуть с ума не сошел.

— Ты не Сарьяс Старший, — ответил я. — Ты точно не он. Никакой ты не Профессор наших дерьмовых ночей. Ты даже не коровья лепешка в грязном переулке. Ты — ничто, ничтожество. Или ты забыл, что эти девицы погубили твоего лучшего друга? Погубили Дилшуша? Не намерен я это слушать. Не хочу, чтобы ты такое говорил в моем доме.

Та ночь выдалась темнее и мучительнее, чем бесконечные ночи здесь, в тюрьме. Сарьяс Старший улыбнулся и произнес:

— Эти сестры — два ангела, два ангела всемогущего Аллаха.

Когда я впоследствии узнал, что они подписали с Сарьясом Старшим пакт о братстве, столь же нерушимый, как и клятвы любви, наши отношения испортились окончательно.