Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 28

— Я за перевозку мертвяков беру двойную цену. Уже четыре года работаю на этом маршруте, правило есть правило. Большинство трактористов мертвяков вообще не берут. Я не Азраил и не вожу на небо бесплатно.

Да уж, эта ночь изменила меня навеки. Я осознал, что люди живут в чащобе тирании. Мы соорудили из одеяла какие-никакие носилки, положили на них Сарьяса и зашагали в темноте по пустынной равнине. Никто из нас понятия не имел, на какой именно вершине находится гранатовое дерево. Нам раз за разом приходилось опускать Сарьяса на землю и спрашивать у него, куда дальше. Он с усилием открывал глаза, стонал от боли, но говорить уже не мог. Мы все шли, но без всякой цели. Девушки непрерывно плакали на ходу, их белые платья были разорваны в клочья колючками терновника. Не знаю, когда именно душа его покинула тело, но он будто бы знал, что не доберется до последнего гранатового дерева мира, под которым хотел умереть. Мы увидели в этом знак, что ни одно из наших желаний, больших и малых, никогда не осуществится. Мы все четверо брели вслепую, ходили кругами — ни света, ни просветления, ни божественного промысла.

Он умер там, в одеяле, а мы не обрели ни пути, ни надежды. Положили Сарьяса на землю посреди равнины, сели вокруг и разрыдались. Раскрыли ему объятия, целовали его, взывали к Аллаху, но не было отклика на наши вопли, лишь кружили вороны и безжалостно зудели комары. Наконец наши слезы иссякли.

Доставить его обратно в город мы не могли: нельзя же было убивать его дважды. Мы знали, что никогда не найдем последнее гранатовое дерево мира, и решили захоронить его на пути туда, а не на кладбище — он бы этого не хотел.

Я долго шагал сквозь море комаров и стрекот сверчков и наконец набрел на деревню, где удалось взять на время кирку и лопату. Ночь делалась все темнее. Я плохо понимал, как найду обратный путь по пустой равнине — на ней не было ни единого дерева, чтобы послужить ориентиром. Однако в ту ночь Аллах вселился в мое сердце и указал мне путь — указывает и поныне. Он держал меня за руки на пути в деревню и обратно. Я ощущал Его присутствие в своем сердце. Не сомневаюсь, что Аллах любил Сарьяса, мальчишку, у которого, несмотря на задиристость, была добрая и непорочная душа.

Одному мне ведомо, с каким священным трепетом он относился к женщинам. Да снизойдет на него милость Аллаха и воздастся ему по чистоте его, наряду со всеми праведными и приверженцами Пророка.

Субханаллах, субханаллах, когда я вернулся, сестры в белом распевали песни, от которых прослезился бы и камень. Я обхватил их руками и сказал:

— Сестры, не плачьте. Аллах простит ему его прегрешения. Я это знаю точно. Аллах был со мною рядом на пути сюда. Он любит Сарьяс-и Субхдама, Профессора темных ночей.

Первым за кирку взялся Адам Марджан, несмотря на свои увечья. Потом я принял ее у него, ударял в землю и плакал, потом он продолжил, плакал и дробил почву. Могила была недостойна Сарьяса. Ни надгробного камня, ни метки — точь-в-точь как его странная и бессмысленная гибель. Мы забросали его землей и вернулись в город.

Постановили, что на следующий день купим надгробье и наймем парочку автобусов, чтобы отвезти туда уличных торговцев. Придем к нему на могилу, забросаем ее цветами. До города мы добрались в слезах, попрощались друг с другом, уснули. Но я вас уверяю: та ночь, самая долгая в моей жизни, не завершилась. И не завершится никогда.

13

Во вторую мою ночь на свободе сестры в белом отвели меня на могилу Сарьяс-и Субхдама. Я тогда еще не осознал, что Сарьяс не один на земле, что есть еще и второй, и третий.

Ночь выдалась такой ясной, что мы шли мимо задремавших ферм без всякого фонарика. Можете не спрашивать, что я ощущал. Горе мое было не просто горем отца, пришедшего на могилу сына после двадцати одного года в заключении, но и горем крестьянина, вернувшегося на сожженные поля, куда вложено много труда. Луна взошла над моей бессмысленной жизнью и его бессмысленной смертью. Звезды перемигивались над его и моей несостоявшейся жизнью. Ни его гибель, ни мое долгое заточение не вызвали, похоже, никаких изменений в этом мире. В этих полях царила смерть, как будто жизнь, подобно невсхожему семени, так и не смогла здесь укорениться.

Меня поразила тишина: здесь не ощущалось примет человека. Место было столь же отдаленным, сколь и бесплодная пустыня, где я провел годы изгнания. Но вы не подумайте, что я витаю в неведомых облаках, что на уме у меня одни лишь эти темные годы. Могила была крошечная, будто птичья. А вокруг расстилалась такая бескрайняя пустошь, что тени от камней в изножье и изголовье тянулись в бесконечность. И мнилось мне, что с таким горизонтом без конца и без края у Сарьяса очень много места, чтобы озирать вечность.

В последние годы на могиле бывали только Шадарья и Лавлав. Я склонился, поцеловал надгробие.

— Сарьяс-и Субхдам! — позвал я. — Это твой отец. Слышишь меня? Когда меня двадцать один год назад заточили в тюрьму, тебе было всего несколько дней от роду. Ты меня никогда не видел, даже и не думал обо мне до сих пор, но сегодня выслушай меня.

Две сестры безмолвно сидели на тернистой почве рядом с могилой. Я провел с ними два дня, оставаясь по большей части в пределах своего одиночества. Непросто мне оказалось раскрыться. Увидев, насколько я безутешен, они напугались.

Я успокоил их, сказав:

— Нет-нет, славные девушки, это не горестные стенания. Нет, любезные, я просто должен кое-что сказать своему покойному сыну, ему совершенно необходимо это узнать. Я уверен, что он меня слышит, что он чего-то дожидается на этой бескрайней равнине, где каждый человеческий звук и шепот обретает собственную ценность. Он, может, меня не узнает, но мои вопли помогут ему осознать, что кто-то давно уже пытается с ним связаться. Важно, чтобы он понял: человек не один во вселенной, и не нужно ему бояться холода и безмолвия этой равнины. Он должен узнать, что я постоянно к нему стремился, все двадцать лет и один год тянулся к нему из темницы. Он должен узнать, какая это нечеловеческая несправедливость: что встретились мы только здесь, в этом безжизненном поле.

Я приложил ухо к надгробию и продолжил:

— Аллах всемогущий, он меня слышит, я в этом уверен. Подойдите, прикоснитесь к могиле: в ней движение.

Я чувствовал движение под надгробием. Некая душа пыталась вырваться из оков; заглушенный крик, сдерживаемое трепетание — нечто рвалось наружу. Я закричал, рывки в могиле стали сильнее.

Сестры попытались меня остановить:

— Музафар-и Субхдам, вы его мучаете. Ваши крики нарушают его сон. А если он проснется, раны вновь заболят. Тш-ш, Музафар-и Субхдам, успокойтесь.

Слегка притихнув, я ответил:

— На этой равнине, среди грязи, терний и чертополоха, воссоединились отец, пришедший с пустыми руками, и сын, принявший бессмысленную смерть. Взгляните — насколько хватает глаз, над нами раскинулся купол отсутствия смысла, свод абсурда, огромный полог тщеты.

Меня пугали бескрайнее запустение, бездушный свет, в котором мы с ним встретились. Что мы могли сказать друг другу? Жили и умерли мы по-разному. И не могли обменяться ни словом. За нас говорили тишина и пыль, которую несло отовсюду.

В ту ночь я осознал, какие пропасти горя оставляет за собой отсутствие человека, насколько важное место каждое человеческое существо занимает в этом мире. Едва родившись, мы начинаем воздействовать на жизни других. Мы становимся звеньями в бесконечной цепи, и стоит разорвать одно звено, с ним рвутся и остальные — и цепи конец. Отсутствие или смерть каждого меняет всю жизнь на земле.

Будь я на своем месте, не облеки меня пустыня в покойницкий саван, вся жизнь могла бы сложиться иначе. Человек — звезда, она не падает просто так. Кто знает, сколько будет звучать эхо после нашего ухода: может, в грядущие времена некто восстанет из нашего праха и поймет, что его опалил жар нашего падения.

В ту ночь я осознал, что могила эта — плод моего отсутствия. Вслушайтесь, я вам говорю: любая смерть меняет смысл всех уравнений на земле. Вот и в моем кильватере осталась целая цепь взбаламученных жизней.