Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр - Страница 2

Меня арестовали в двадцать два года. Выпустили в сорок три. Однажды непроглядной ночью пришли, завязали глаза и вывели наружу.

— Вы меня ведете на казнь? — спросил я у охранника.

— Нет, на свободу, — сказал он.

Я не понял, что он имеет в виду под «свободой».

Слово «свобода» теряет всяческий смысл после двадцати одного года за решеткой. Мне бы одну свободу — отпустите меня жить в пустыне. Я был уверен, что ничего не пойму в этом мире, я безумно боялся городов и людей. После многих лет в заточении утрачиваешь способность отличать человека от песка. Весь срок заключения я не видел никого, кроме охранников. А они были даже более тихими и странными, чем пустыня. За двадцать один год мы едва ли обменялись хоть парой слов. Казалось, что они порождены и взращены пустыней и, кроме пустыни, нет в их жизни ничего вовсе.

Прежде чем попасть в особняк, мы ехали по каким-то ухабам. Я чувствовал по тряске и толчкам, что мы направляемся в горы.

Утром я выглянул в окно, и меня до обморока напугали листья. Тысячи листьев дрожали под утренним ветерком, и вид этот меня ошарашил. На деревьях так и кишели крылатые чудища. Зеленые, с глазами, блестящими как капли росы. Проснувшись в то первое утро, я не увидел ничего, кроме окон и ужасов. Ни звуков не было, ни людей, никаких следов другого человеческого существа. Окна все были заперты. Я один в огромном поместье, все ворота на запоре. Снаружи никаких признаков присутствия другого человеческого существа. Что я свободен, я понял только при виде безжалостной зелени этих самых листьев. Впрочем, по деревьям плясал яркий луч, напоминавший про постоянный жаркий блеск пустыни. Впервые за двадцать один год я открыл глаза и не увидел пустыни, давней подруги, вселившейся мне в душу. Я знал: это он привез меня сюда. Я увидел в особняке что-то такое, что напомнило мне о нем, о Якуб-и Снавбаре.

Я пошел бродить по комнатам особняка. Тело все не могло привыкнуть к новой географии. Странная то была ночь, я ее никогда не забуду. Пустыня все сжимала меня в кулаке. С трудом верилось, что я свободен.

Не знаю, в котором часу меня вывели из машины, по ощущениям — рано утром. Раннее утро я опознал по запаху. У почвы — где бы то ни было — собственный аромат. Когда я, двадцать один год спустя, ступил на землю, я все еще жил в море песка, и страна моя медленно превратилась в иллюзию. Да, я чувствовал запах утреннего воздуха, да, я чувствовал аромат деревьев и легкий ветерок из окрестных долин, но все эти запахи перекрывало четкое осознание безграничной власти песка. Сделав шаг по земле, я осознал ее ненадежность, мне показалось — она сейчас подастся и поглотит меня. Я никого не видел, я никого не ощущал.

Когда я открыл глаза, стояла ночь. Я сознавал, что нахожусь внутри просторного дома. Сквозь тьму в углу мерцала свечка. Свежая — кто-то зажег ее перед моим прибытием и ушел.

Я крикнул в пространство дома:

— Эй, кто зажег свечу, ты где?

Но ответом мне стало лишь гулкое эхо, эхо, пластами раскатившееся во тьме и вернувшееся слабым отзвуком. Эхо, которое открыло мне двери в иной мир. Эхо, звучание которого отличалось от звучания песков. В ту ночь я никого не видел — в доме никого не было. Кто-то привез меня сюда и бросил. Я услышал рокот отъезжавшей машины.

Оказалось, что в особняке роскошная обстановка. Прямо загородный королевский дворец, вот только ни следа человека. Я страшно устал. Хотел уснуть — или умереть. В огромных окнах маячил силуэт густого леса. Небо нависло над головой, будто приготовившись к нападению. Что-то отличало здешнюю тьму от ночи в пустыне. В пустыне ночь отсвечивает бронзой. Движение неба напоминает движение песков, чернота песков напоминает черноту угольев, которые можно разжечь одним выдохом. А вот движение листьев в то утро меня пугало. Двадцать один год мир передо мною двигался одним и тем же образом, и вот из знакомой, упорядоченной, законопослушной вселенной я попал в совершенно другую. Я уснул, чтобы только не думать. Вместо того чтобы осмотреть особняк, улегся в первом попавшемся углу и уснул. Кровати почему-то внушали мне страх. И дело было даже не в том, сколько времени я спал на полу, а не в нормальной постели, а в том, что это место внушало мне серьезные подозрения.

Раньше я понимал, где я, кто я, почему оказался в заключении в пустыне, а в ту ночь понятия не имел, что делаю в этом особняке. Размерами он превосходил мое воображение. Тело отвыкло перемещаться из комнаты в комнату. Все предметы в этом особняке убивали мое одиночество. Мой мир был миром неприукрашенным, в котором у тебя всего имущества — твоя собственная тень, миром, где сама вселенная есть продолжение человека, где пески и небо — единственные продолжения души. Я считал, что пустота, одиночество, отсутствие прикрас в сумме дают великую красоту жизни. Пески помогают увидеть человека в подлинном его образе, ибо там он без всяких добавлений и искусственных расширений. Здесь я всему был чужим, и все меня страшно пугало. В тот момент я хотел жить пустой жизнью, жизнью, лишенной теней.

Не подумайте, что я вам все это рассказываю просто так. Сарьяс-и Субхдаму было всего несколько дней, когда я его оставил. Я понятия не имел, что после первого Сарьяса в жизнь мою войдут еще и второй, и третий. Не подумайте, что в тюрьме я совсем не думал про Сарьяса. Не подумайте, что я плохой отец и думал только про пески. Но если на протяжении двадцати одного года у тебя нет ничего, кроме песков, в один прекрасный день ты проснешься — и все у тебя в голове перепутается. Ты проснулся — а из твоей памяти исчезли все остальные образы. Ничто так не выедает воспоминания, как пески. Каждый день приходит осознание, что потерялась еще одна частичка прошлого. Но Сарьяс-и Субхдама я не забыл, нет, конечно. Я забыл весь мир, но не Сарьяс-и Субхдама. Лишь он один не превратился в песок, лишь он остался вечнозеленым в моем мозгу. Много лет я видел его каждое утро. Каждый день воображал его в ином возрасте. Я создал для него тысячи лиц, перебрал все варианты того, как он может выглядеть. Каждый день я смотрел в пустыню и думал о нем.

Полагаю, что странные события, связанные с Сарьяс-и Субхдамом, начались как раз в те смутные пустынные утра и вечера, когда я повадился придавать ему более одного облика. Из года в год я думал о нем все меньше, потому что сам перестал понимать, о чем думаю: мысли мои лишились формы и направления. Тревожиться за единственного человека, который еще у меня остался, мне мешала мысль о собственной смерти. Я был уверен, что за это долгое время я успел умереть и весь мир позабыл обо мне. Мысль о том, что ты уже умер, а другие живут без тебя и жизни их текут своим руслом и чередой, крайне утешительна. Знать, что никто не ждет тебя обратно, — чистое блаженство.

На шестом примерно году я полностью убедил себя: вне зависимости оттого, как развивались события, Сарьяс-и Субхдам наверняка свыкся с моей смертью. К смерти, как и к заключению, можно привыкнуть. Чтобы твое отсутствие заметили, нужно, чтобы до того ты занимал какое-то пространство. Как и все прочее — ваза на столе, голос радио из открытого окна, — сперва ты должен существовать, чтобы потом исчезнуть. Но если с самого начала нет ничего — ни звука, ни физического присутствия, — невозможно ощутить отсутствие и утрату. В пустыне я ощутил, что жизнь моя достигла совершенства, потому что понял, что ни в ком не нуждаюсь. Есть я и бескрайняя пустота вселенной — и это совершенство.

А еще я ощутил, что у мира вовне есть собственное совершенство. Я никогда не занимал в мире важного места: жизнь прекрасно шла дальше и без меня, все вещи продолжали свое существование, сохраняли свои смыслы. Вроде бы мое исчезновение не оставило дыры в ткани хоть какого-то бытия. Прошел двадцать один год, и я был уверен, что Сарьяс-и Субхдам тоже живет своей собственной жизнью. Я был уверен, что Сарьяс-и Субхдам считает, как и все остальные, что я умер. До десятого года в заключении у меня была одна надежда: увидеть Сарьяс-и Субхдама на несколько минут, а потом умереть. Но потом я проснулся однажды утром — и эта надежда угасла тоже. После десятилетней разлуки любая встреча — лишь новая утрата. Мы с Сарьясом стали воображаемыми отцом и сыном.