Мельница (СИ) - Шелест Михаил Васильевич - Страница 53

Раньше баты удэгейцы вырубали из ствола дерева. Отличался бат от русских челнов тем, что нос и корма у него были не острые, а поднимались вверх и бат не разрезал воду, а наползал на неё. Управляли батом вдвоём с носа и с кормы шестами.

Сейчас такие лодки не вырубали из ствола, а собирали из досок. На них вешали лодочный мотор. Но всё равно в одиночку аборигены по Бикину не перемещались. Очень коварная река Бикин. Под кучу деревьев, собиравшихся на повороте реки десятилетиями, залететь можно было запросто. Много видел я в этих огромных «кучах дров» разбитых лодок, да-а-а…

Хотел взять с собой ружьё, но Митя мне его оставлять отказался. Оказалось, вот это новость, что гладкоствольное оружие разрешено иметь только членам охотничьих обществ. В семьдесят четвёртом такой указ вышел. Неожиданно. Ну, да ладно. Небось, не напорюсь на медведя или полосатого.

Я собирался доехать до Верхнего Перевала через Федосьевку, а это всего лишь тридцать семь километров. При расходе — пять литров бензина на сто километров и баке в четырнадцать, то одной заправки вполне должно хватить. Но была ещё и канистра. Это если придётся ехать дальше. До Красного Яра было ещё семьдесят пять верст. Можно было бы и дальше в одного, пешком, но без ружья не очень комфортно.

Имел я опыт одиночных пеших путешествий по нашей Уссурийской тайге и в молодости, и в, хм, «зрелости». В зрелости, мой поход едва не закончился летальным исходом. Не рассчитал силёнки. Сорок лет — не малый срок и экспериментировать в этом возрасте глупо. Хотя организм я всегда держал в тонусе. Но тонус тонусу рознь. Как оказалось, спортзальный тонус, это не тонус, по сравнению с таёжным экстримом. Но это другая история.

Сейчас я знал, что мой организм готов к дальнему переходу, но не по тайге, а по хоть каким-то, но дорогам. Но без ружья и по таёжным дорогам лучше не то что не ходить, но и не ездить. Мало ли тигру мотоциклист не понравится. Или наоборот понравится, как добыча. Поэтому дальше Красного Яра я ни ехать, ни тем более идти не собирался. Без ружья…

С ружьём я бы рискнул пройтись. Хотя бы до второго Бикинского моста строящейся дороги Хабаровск — Находка, но не знал, дотянули ли её до Красного Яра или нет. Аборигены рассказывали, что в семидесятых дорога уже была, но кто знает, какая она эта дорога? А там кусок всего-то двадцать пять километров.

Было дело, я увлекался историей освоения Приморского края. Читал Арсеньева, Пржевальского, ходил с группой таких же энтузиастов их маршрутами. А потому, тайгу и особенно в районе реки Бикин, знал неплохо.

Когда дядька Иван уехал, я рассказал о своих планах братьям. Митя взволновался.

— А папка знает? — спросил он.

— Знает, — сказал я. — Да, я же не стану в чащу уходить. Только по дороге. А в Верхнем перевале отцов друг живёт. Он с ним на флоте служил. Вот у меня и записка к нему от отца.

Я вынул конверт и показал Мите. На конверте отцовой рукой был написан адрес и ФИО получателя.

Митя недоверчиво посмотрел на меня и с недовольным выражением лица покрутил головой.

— Не нравится мне это, — сказал он. — А колесо пробьёшь?

— Починю, — пожал плечами я.

— А упадёшь и ногу сломаешь? В дороге всякое бывает. Особенно на мотоцикле. Я сколько раз падал…

— Я потихоньку. Ты же видел, как я езжу.

— Видел, — покивал головой Митя. — Плохо одному.

— А хочешь, я с тобой поеду, — вдруг сказал Юрка. — Призыв у меня осенью. Успеем вернуться.

— Тьфу на тебя, — сказал я серьёзно. — Разве о таком говорят в поход?

— Да, ладно тебе! — отмахнулся Юрик. — Я и ружбайку возьму.

Это был весомый аргумент. Топлива много не возьмёшь, зато…

— Хрен мы тогда далеко уедем, Юрка, — сказал я. — Да и тяжко тебе придётся сзади.

— А вы мой «Юпитер» возьмите с коляской, — сказал повеселевший Митя.

Я понял, что это неплохое предложение.

— Да, поехали, — сказал я.

— Я тоже хочу-у-у… — захлюздил Мишаня.

— Маленький ещё, сказал злорадно Юрик и щёлкнул брата по голове. — Иди картинки рисуй.

— У вас коляска… Я в коляске…

Мишка чуть не плакал.

— Мы с тобой на следующий год поедем, — пообещал я Мишке. — Обещаю!

Мишка улыбнулся.

Мы лежали с Митей на лабазе и ждали зверя. В этот раз я днём выспался и теперь бдил. И не только бдил, но и пытался проявить свой дар «ночного видения». Луны совсем не было видно, облака скрывали звёзды и нас окутывала абсолютная темнота. И в этой темноте, как в луче автомобильного фонаря, я видел кое какую живность, в основном птиц.

На соседнем с нами дереве сидел сыч и смотрел, как под деревом шебуршились бурундуки. Потом сыч упал с дерева и снова сел на ту же ветку, но уже с добычей. Держа ещё трепыхающегося полосатика одной лапой, сыч добил его двумя ударами клюва и стал ужинать. Или завтракать?

Олени появились без семи одиннадцать. Моя правая рука, на которой я носил часы, была свободна, и время я отметил точно. Митя лежал справа, и я тронул его за левую руку. Брат вздрогнул. Я поправил ствол его ружья, сдвнув чуть левее. Олени заходили с моей стороны, и мне стрелять было бы удобнее, но…

Митя пошевелился, пытаясь отклонить тело вправо, чтобы прицелиться. Олени встали и совсем слились с кустами.

Сегодня ружьё было у Мити. Мы договорились, что если я снова «увижу» зверя, то укажу направление, а картечь цель найдёт. На дистанции двадцать метров такая стрельбы имела предпочтение. К тому же брат вкрутил суживающее ствол приспособление «конус».

Я тихо царапнул ногтем по доске настила. Митя спустил курок. Бахнуло. Большерогий олень прыгнул в сторону и завалился под куст.

— Хороший выстрел, — сказал я, включая фару. — И олень знатный.

— Ну как ты⁈ — Митя не договорил.

Он смотрел на меня так, что я и в темноте видел его округлившиеся, как блюдца, глаза.

Разделывали добычу мы вдвоём, но я столько раз это делал в своей прошлой жизни, что и сосчитать бы не смог. Поэтому, к Митиному удивлению, справилисьмы с тушей даже быстрее, чем они с дядькой Иваном. А ножи у Мити были знатные. Я похвалил.

— Забирай оба, — сказал Митя.

— Зачем мне оба? — удивился я. — А один возьму. Спасибо.

Ходили к соли три раза. Митя всё поглядывал на меня, как я справляюсь с переходами гружёный по сорок килограммов, а я только улыбался, вспоминая свои пятикилометровые пробежки по утрам с полной выкладкой.

— Удивляешь ты меня, Мишка, — сказал Митя, когда мы с ним умылись, и сели пить чай. — Ты и в том году уже казался здыхлей, но всё равно в тебе за три версты виделся городской мальчик. А сейчас ты… Ты… Взрослый какой-то. Даже Юрик в шестнадцать лет был пацан — пацаном. А Юрик с четырнадцати лет со мной да со своим дядькой Колькой Лазаренко на охоту ходил. А ты впервые на охоте, а изюбра располосовал быстрее меня.

— Я японским дзюдо занимаюсь, а у них есть такое понятие, как дзен. Это обозначает — сосредоточение и концентрация внимание на определённой работе. Чтобы всё остальное не мешало. Вот я и практикую дзен. Сконцентрировал внимание на том, как вы это делали, представил, как это делаю я. Попробовал и получилось.

— Обалдеть, — сказал Митя. — Не увидел бы сам, не поверил. Я ведь не видел нихрена. В куст целился.

— Правильно целился. Я же один раз царапнул. Значит — первый сектор.

Мы помолчали, стёрбая чай в прикуску с пряниками.

— Только давай мы не станем говорить, что снова я увидел в темноте.

— А как?

— Ну… Фару включили. Кстати, нужно было так и сделать. Ты бы приготовился, а я бы включил. Ты бы точно успел стрельнуть.

— Успел бы конечно, — согласился Митя. — Ох вам и работы будет завтра!

— Да-а-а, — подумал я. — Мясо надо переварить. Но хорошо, что у Ивановичей котёл большой есть из нержавейки, типа автоклава, с клапаном подрывным. Мой папа делал. Мы и сегодня варили тушёнку. Прямо в стеклянных банках варили.

Кладёшь мясо в банки, солишь, перчишь, лаврушечку туда, закручиваешь жестяную крышку закаткой и в автоклав. На несколько поддонов. Внизу вода. Сверху крышка на болтах-воротках с клапаном и датчиком давления. Ставишь на плиту, доводишь до кипения, закрываешь клапан и стерилизуешь. Двадцать четыре поллитровых банки за раз, будьте любезны. Но у нас уже два оленя. Две ноги дядька Иван забрал, но ещё варить и варить.