Командир КВ (СИ) - Берг Александр Анатольевич - Страница 67

Боб отнял руки от лица. Его колотило.

— Там… цех, — выдавил он, указывая трясущимся пальцем на кирпичное здание. — Перчатки. Абажуры для ламп. Сумочки. Я сначала не понял… Думал, свиная кожа, тонкой выделки. А потом увидел на разделочном столе кусок… еще не раскроенный. Там…

Его голос сорвался на хрип. — Там сосок. Крошечный. Кожа шестилетнего ребенка. Они делали перчатки из детской кожи…

Над площадкой повисла гробовая тишина. Англичанин побледнел и отшатнулся, зажимая рот рукой. Молодой сержант, у которого Боб забрал автомат, побелел и перекрестился дрожащей рукой. К нам подбежал дежурный офицер комендатуры, сжимая в руке пистолет ТТ. Он оценил картину: мертвые немцы, плачущий иностранный корреспондент, брошенный автомат.

— Товарищ гвардии генерал-майор! Что здесь произошло? ЧП! Иностранец расстрелял военнопленных! — офицер готов был немедленно арестовать американца.

Я медленно наклонился, поднял ППС и протянул его сержанту. Затем повернулся к дежурному офицеру и спокойно, так, чтобы слышали все журналисты и переводчики, произнес:

— Никакого ЧП, старший лейтенант. Группа военнопленных войск СС предприняла попытку массового побега и нападения на конвой. Наш американский союзник, мистер Робертсон, проявил невероятное мужество. Рискуя жизнью, он выхватил оружие у раненого конвоира и в одиночку предотвратил побег, уничтожив фанатичных нацистов. Предлагаю представить мистера Робертсона к советской медали «За отвагу». Вы все поняли, старший лейтенант?

Офицер комендатуры посмотрел на меня, затем на кирпичное здание цеха, перевел взгляд на всхлипывающего американца и медленно убрал ТТ в кобуру.

— Так точно, товарищ гвардии генерал-майор. Попытка побега. Уничтожены при попытке к бегству благодаря героизму союзника.

Я подошел к Бобу, взял его под локоть и рывком поднял на ноги. — Идемте, мистер Робертсон, — негромко сказал я ему по-английски. — Вам надо выпить водки. Много водки. А потом вы напишете об этом статью. И пусть в вашем Техасе узнают, с кем мы воюем.

Он кивнул, глядя на меня совершенно другими глазами. Иллюзии западного мира умерли здесь, на брусчатке Бухенвальда, под треск советского автомата в руках американского журналиста. И я понимал, что теперь у нас не будет проблем с общественным мнением в штабах союзников, когда наши танки начнут стирать Берлин в пыль.

Москва. Кремль. Кабинет Верховного Главнокомандующего. Конец февраля 1945 года.

Иосиф Виссарионович неспешно раскуривал трубку, стоя у длинного стола, заваленного иностранными газетами. Заголовки, набранные крупным, кричащим шрифтом, пестрели на английском, французском и шведском языках. Рядом лежали аккуратные стопки переводов, подготовленные ведомством Молотова. В кабинете присутствовали сам нарком иностранных дел Вячеслав Молотов и маршал Жуков.

— Вы читали статью этого техасца в «Чикаго Трибьюн», Вячеслав Михайлович? — Сталин выпустил густое облако дыма и взял в руки газету с огромной фотографией печей Бухенвальда на первой полосе. — Пишет очень эмоционально. И очень… полезно для нас.

— Читал, товарищ Сталин, — кивнул Молотов, поправляя пенсне. — Эффект от публикаций превзошел все ожидания. В Лондоне и Вашингтоне сейчас настоящая буря. Общественное мнение, которое еще месяц назад относилось к нам с некоторой долей настороженности, теперь требует стереть Германию с лица земли. Любые антисоветские публикации в их прессе сейчас воспринимаются в штыки самими читателями.

Сталин усмехнулся в усы и перевел взгляд на Жукова.

— Вот видите, Георгий Константинович. Один американский корреспондент с автоматом Судаева в руках порой может сделать для нашей коалиции больше, чем целый дипломатический корпус. Генерал Ковалёв оказался не только хорошим танкистом, но и тонким политиком. Он не просто сохранил жизнь этому техасцу, спас от трибунала, но и сделал его самым ярым нашим союзником в американской прессе.

— Ковалёв вообще мыслит нестандартно, товарищ Сталин, — подтвердил Жуков. — Его дивизия сейчас перегруппировывается для броска на Одер. Немцы боятся их до одури, как только видят медвежью голову, то бегут без оглядки.

— Пусть боятся. Это полезно, — Верховный положил газету на стол и прошелся по кабинету. — Этот информационный удар лишил наших так называемых партнеров поля для маневра. Теперь они не смогут играть с нами в политические игры за спиной, пока их избиратели читают про перчатки из человеческой кожи, да ещё и из детской. Передайте Ковалёву мою личную благодарность. И пусть готовит своих «Медведей» к Берлину.

Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет. Несколько дней спустя.

Президент Соединенных Штатов Франклин Делано Рузвельт выглядел уставшим. Болезнь брала свое, серые тени залегли под глазами, но его ум оставался таким же острым и безжалостным. Напротив его инвалидного кресла, в глубоком кожаном кресле сидел Аллен Даллес — резидент Управления стратегических служб (УСС) США в Европе, специально прибывший из Берна с секретным докладом.

— Господин президент, — голос Даллеса был тихим и вкрадчивым, как у опытного адвоката. — Мои контакты с обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом показывают, что часть немецкой элиты готова к капитуляции на Западном фронте. Они предлагают сепаратный мир. Если мы согласимся, мы сможем сохранить часть немецкой армии и государственного аппарата как буфер против надвигающейся большевистской угрозы. Русские рвутся к Берлину слишком быстро. Мы должны думать о послевоенном мироустройстве…

Рузвельт, до этого сидевший с закрытыми глазами, резко поднял руку, обрывая главу разведки.

Президент с усилием сдвинул в сторону папку с секретными докладами Даллеса, под которой обнаружилась свежая стопка утренних газет. На самом верху лежал номер с разгромной статьей Боба Робертсона из Бухенвальда.

— Вы читали это, Аллен? — хрипло спросил Рузвельт, постучав узловатым пальцем по фотографии гор детской обуви.

— Господин президент, пресса склонна к преувеличениям в погоне за сенсацией. Эмоции не должны диктовать нам геополитические…

— Замолчите, Аллен, — тихо, но с такой яростью произнес Рузвельт, что Даллес осекся. — Это не преувеличение. Мои военные советники уже подтвердили подлинность этих материалов. Русские пустили туда наших журналистов, и теперь вся Америка читает о том, как из детей делают абажуры для ламп.

Рузвельт откинулся на спинку кресла, тяжело дыша.

— Вы рассуждаете о буферах, о политике и большевистской угрозе, Даллес. А я рассуждаю о миллионах американских избирателей. Они читают это за завтраком. Мои конгрессмены читают это. Вы предлагаете мне подписать сепаратный мир с теми, кто управляет фабриками смерти? Вы предлагаете мне пожать руку эсэсовцам, о которых пишет Робертсон?

Даллес попытался сохранить бесстрастное выражение лица, но в его глазах мелькнуло понимание того, что его блестящая многоходовая операция рушится.

— Если я хотя бы заикнусь о переговорах с Берлином в обход Сталина после этих публикаций, — продолжил президент США, — меня просто вынесут из Белого дома. Меня назовут пособником дьявола. Американский народ сейчас готов голыми руками рвать немцев вместе с русскими. Любого, кто только заикнётся о сепаратном мире с немцами сразу линчуют. У русских есть одна поговорка — Коней на переправе не меняют, так что мы пойдем до конца, у нас просто не осталось другого выхода.

Рузвельт сгреб папку Даллеса и небрежно бросил ее обратно разведчику.

— Операция отменяется, Аллен. Прекратите все секретные контакты с Вольфом и прочими немецкими эмиссарами. Никакого сепаратного мира не будет. Только безоговорочная капитуляция Германии на всех фронтах. Дядюшка Джо запустив в концлагеря западных журналистов подложил нам огромную свинью. Свободны.

Когда дверь за главой УСС закрылась, Рузвельт снова перевел взгляд на газетную полосу. Он не знал имени того советского генерала, который догадался привезти американских репортеров на пепелище лагерей смерти, но как политик, не мог не признать: этот русский переиграл западную дипломатию одним гениальным, бьющим наотмашь ходом.