Командир КВ (СИ) - Берг Александр Анатольевич - Страница 38

Я вышел на крыльцо избы и глубоко вдохнул полной грудью, смакуя прохладный весенний воздух. Мимо, по раскисшей дороге, шлепая сапогами по грязи, брели бесконечные колонны пленных немцев. Их конвоировали бойцы моей мотопехоты и пехотинцы Ленинградского фронта. Это было жалкое зрелище. Высшая раса, пришедшая на нашу землю, чтобы стереть великий город с лица земли и уморить его жителей голодом, теперь понуро месила весеннюю грязь под дулами советских автоматов.

Ленинградская битва была выиграна. Апрель-Май 1942 года навсегда вошли в историю как время сокрушительного поражения вермахта на северном фланге. Блокада была не просто прорвана — угроза городу была ликвидирована полностью, а вермахт понёс колоссальные потери, причём не только материальные. Окончательно был похоронен миф о непобедимости немецкой армии. А тем временем в Ленинграде, жители города, получившие нормальное питание буквально за несколько недель убрали свой город, и теперь он не выглядел так страшно, как зимой. Через два дня, по Невскому проспекту парадным строем прошли и проехали войска Ленинградского фронта, бойцы 2-ой ударной армии и моей бригады, а после нас под конвоем провели всех взятых в плен немцев, во главе с командованием. Всё это снимали несколько бригад кинооператоров. Лично я опять ехал в своём командирском Хорьхе во главе своей бригады. А вечером был можно сказать приём у Жданова в Смольном, на котором был и Власов с командующим Волховским фронтом.

Глава 13

Прием у первого секретаря обкома партии Жданова в Смольном был по-фронтовому сдержанным, но искренним. Не было хрусталя и икры, зато были настоящие наркомовские сто грамм, крепкий чай и непередаваемое ощущение того, что удавка, душившая великий город, окончательно разрублена. Власов был в ударе. Он много говорил, шутил, сыпал цитатами Суворова и откровенно наслаждался своей новой ролью спасителя Ленинграда. Говоров, напротив, сидел тихо, изредка кивая и о чем-то напряженно размышляя. Я же старался держаться в тени, понимая, что моя задача здесь выполнена, и теперь нужно готовиться к летнему кошмару, который Гитлер обрушит на южные рубежи страны. Хотя моё слово уже кое что значит, но вот предотвратить Харьковскую катастрофу возникшую у нашего командования от головокружения от успехов я не смогу. После разгрома под Москвой и снятия блокады с Ленинграда Сталин и командование в эйфории и ни чего слушать про то. что немцы ещё очень сильны, а мы пока не готовы к решительному наступлению никто слушать не будет. Попробую настаивать только себе хуже сделаю, а изменить ничего не смогу. Единственное, по возможности постараюсь конечно предупредить, но настаивать не буду.

Праздник прервал адъютант Жданова, неслышно вошедший в зал и что-то шепнувший на ухо хозяину кабинета. Андрей Александрович поднялся, постучав вилкой по стакану. — Товарищи командующие, — он обвел взглядом наш стол. — Только что звонили из Москвы. Лично товарищ Поскрёбышев. Говоров, Власов, Ковалёв — вам приказано завтра утром прибыть на аэродром. За вами выслан специальный борт. Ставка ждет вас.

На аэродром приехали вечером, всё же господства в воздухе у нас нет, так что приходится учитывать это и лететь ночью, так безопасней. Перелет в Москву на транспортном «Дугласе» прошел в гулкой тишине. Если Власов всю дорогу спал, раскинувшись в кресле с безмятежностью триумфатора, то мы с Говоровым думали о делах наших скорбных. Шучу, но дел действительно было много, Леонид Александрович готовился принять на себя всю тяжесть командования Ленинградским фронтом в новых, наступательных условиях. Я же думал о том, что скажу Сталину, когда речь зайдет о летней кампании. Историю я уже перелопатил знатно, тут уже не то что бабочка, а цельный птеродактиль раздавлен, и как оно там пойдёт дальше неизвестно. Хотя скорее всего всё же по накатанной колее, так что Харьковская катастрофа и рывок немцев к Волге всё еще маячили на горизонте мрачной, кровавой тенью.

Москва встретила нас теплым майским солнцем и деловитой, строгой суетой. Прямо с аэродрома нас повезли в Кремль. Георгиевский зал снова ослепил меня белизной мрамора и золотом люстр. Только в этот раз я чувствовал себя здесь не случайным гостем, а человеком, который по праву стоит на этом паркете. У стола, накрытого красным сукном, нас ждали Сталин, Калинин и Шапошников. Верховный выглядел уставшим, но в его глазах читалось явное удовлетворение. Пленение целой группы армий и её командующего было политическим козырем, который мгновенно поднял престиж Советского Союза на международной арене до небес. До этих пор немецкий Вермахт ещё не получил таких сильных трендюлей.

— Здравствуйте, товарищи победители, — негромко, но веско произнес Сталин, выходя из-за стола. Он по очереди пожал нам руки. Рукопожатие у него было сухим и на удивление крепким. — Родина высоко ценит то, что вы сделали на Севере. Вы доказали, что хваленых немецких фельдмаршалов можно бить, брать в плен и гнать с нашей земли.

Михаил Иванович Калинин, приветливо улыбаясь в свои знаменитые усы, подошел к нам с бархатными коробочками в руках.

Указ Президиума Верховного Совета зачитывали торжественно и громко. Леониду Александровичу Говорову было присвоено звание генерал-полковника и звание Героя Советского Союза. Власову — звание генерал-полковника и также Звезда Героя. Для них обоих это была высшая точка военного признания. Власов, получая награду, вытянулся в струну, его глаза блестели от гордости. Я смотрел на него и ловил себя на странной мысли: этот амбициозный, несомненно талантливый генерал сейчас искренне любит свою страну. И я рад, что не позволил истории бросить его в предательскую грязь Мясного Бора.

Затем назвали мою фамилию. — За выдающиеся заслуги в планировании и осуществлении операции по деблокаде Ленинграда, проявленные при этом личное мужество и полководческий талант, наградить командира 1-й гвардейской танковой бригады особого назначения, гвардии полковника Ковалёва Игоря Сергеевича второй медалью «Золотая Звезда»…

В зале воцарилась абсолютная тишина. Две Звезды Героя к маю сорок второго года — это было событие из ряда вон выходящее. Калинин приколол вторую звезду рядом с первой на мою гимнастерку. Золото тяжело и приятно оттянуло ткань.

— Служу Советскому Союзу! — рявкнул я, отдавая честь.

Сталин подошел ко мне вплотную, попыхивая своей неизменной трубкой. — Дважды Герой, товарищ Ковалёв. Самый молодой в нашей армии, — он говорил тихо, чтобы слышали только те, кто стоял рядом. — Ваши новые танки, те самые «Зверобои», о которых мне докладывал товарищ Жданов, показали себя великолепно. Нарком танковой промышленности уже получил приказ развернуть их серийное производство на Урале по вашим ленинградским чертежам.

— Это заслуга инженеров Кировского завода, товарищ Сталин. Они совершили невозможное, — ответил я.

— Мы знаем цену их подвигу. Но идею дали вы, — Верховный чуть прищурился. — А теперь, товарищи, прошу к картам. Награды розданы, пора думать о будущем.

Мы перешли в кабинет Шапошникова. На огромном столе была расстелена карта европейской части СССР. Сталин взял красный карандаш и обвел им огромную дугу на юге — от Харькова до Ростова и Кавказа.

— На Севере мы хребет немцам надломили. Кюхлер дает показания на Лубянке. Но Гитлер не успокоится. Разведка докладывает о концентрации огромных сил противника на южном направлении. Товарищ Тимошенко предлагает нанести упреждающий удар под Харьковом.

Я похолодел. Историческая память резанула по нервам. Май 1942 года. Харьковская катастрофа. Удар Тимошенко, который закончится грандиозным котлом для наших войск, гибелью сотен тысяч бойцов и откроет немцам прямую дорогу на Сталинград и Кавказ.

— Товарищ Сталин, разрешите обратиться? — я сделал шаг вперед, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Я понимал, что лезу не в свое дело, что полковнику не положено спорить со стратегией маршалов. Но промолчать я не имел права.

Сталин остановил взгляд на мне. Шапошников удивленно поднял брови, а Власов слегка напрягся. — Говорите, Ковалёв. Вы заслужили право голоса.