Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк - Страница 55

Сердце — в пятки, руки затряслись. Перетряхнул кубанку, изнанку вывернул — нет! Сгинуло! То ли выронил в пылу той драки бестолковой, то ли вытащили, пока я без памяти лежал… Если письмо у Итиро в руках — считай, покойник я. А если у кого другого? Хоть бы кто из наших, хоть бы шпион какой… Хотя, ежели письмо прочитают да поймут, о чем там, — считай, выдал я себя с головой. И ведь как обидно: всю жизнь — по острию ножа, а тут — такая оплошность. Или это не оплошность? Кто-то же знал, куда я его спрятал. Кто-то из своих…

Я помалкивал, зубы сцепив. Лишнее слово в такой обстановке — что веревка на шею. О пропаже — ни гу-гу. Одно лишь в голове билось: неужто выронил? Иль какой ушлый «доброхот» приметил, как я письмо в шапку прятал, да выудил? Теперь вся надежда на то, что коль нашли, так прочтут да в нужное место снесут, а не в печку выкинут. Впрочем, дураку ясно: на авось полагаться — верный путь к петле. Надобно новое писать, да пуще прежнего скрывать. Сперва контакт наладить, хоть с кем, лишь бы весть ушла — мол, живой, гады, живу и пользу приношу, да не ту, что вы чаете.

Отрубился я в телеге — усталость, будь она неладна, навалилась пластом. А очнулся от того, что в харю плеснули ледяной водой, да так, что аж дыхание перехватило. Лежу, лицо — будто огнем горит, в нос шибает едким духом трав да аммиака. Итиро стоит, лыбится, как сытый кот.

— Пора работать, — цедит, гад. — Подзарядился, отдохнул, хватит баклуши бить.

— Чтоб тебя трубой переебало, — процедил я сквозь зубы, по-русски, чтоб не понял ни черта.

Японец лишь хмыкнул, глаза в кучку сбежались от веселья: — Из уважения к твоим доходам, сделаю вид, что не слышал. Иди, собирай кости в кулак, да на стрельбище марш. Есть у нас обновки, как раз по твоим чертежам с противовесами вышли.

Я поднялся, пошатываясь — ребра болят, спина гудит, будто меня телегой переехали. Схватил полотенце, лицо вытер, чувствуя, как морщится кожа от ссадин.

— Что, деньжата потекли, так ты сразу в конструктора подался? — усмехнулся я, глядя ему прямо в глаза. — Раньше-то на один вариант еле наскребал, а теперь вон, «линейку» открыл. Видать, знатно на ставках поднял, пока я там с французом кости ломал?

Боли я не показывал. Наоборот, расправил плечи, хоть и хрустело всё внутри, как сухой валежник под сапогом. Итиро, конечно, думает, что я — зверь дрессированный, на привязи у него. Пусть думает. Чем больше он уверен, что я — лишь придаток к его «трубе», тем меньше он будет ждать от меня подвоха. А я пойду. И на стрельбище пойду. Может, там, среди порохового дыма да лязга железа, удастся мне так «настроить» его «противовесы», что при первом же залпе они разлетятся в щепки, да еще и прихватят с собой всю мастерскую. Оружие — оно ведь, мил человек, хозяина себе ищет, а мое сердце с Итиро не в ладах.

— Пожалуй, так оно и есть. Бои принесли изрядную прибыль. Господа военные неохотно жалуют капиталы на дела с неверным исходом, хотя мы всё еще впереди прочих партий, — Итиро согласно кивнул головой. Отношения наши нельзя было назвать дружескими, но, по крайней мере, мы уже держались как добрые приятели. — К тому же, то, что ты сподобился намять бока начальнику бронешагоходного отряда, — дело немалое. Ха-ха! Как только он проведал, что ты артиллерист из отдела разработки противошагоходных орудий, так немедля сюда примчался. Крайне жаждет встречи с тобою. Собирайся, брат, пойдём докажем ему, что век его жестянок давно прошёл. Впрочем, сперва он просил устроить вам более уединённое свидание. Сказывает, желает побеседовать с идейным противником.

— Но он же технарь, — удивился я. — Начальник ремонтной мастерской.

— Был им, — согласился инженер. — Ныне же он командир бронешагоходной дружины. Обучился пилотскому делу, командует взводом из четырёх машин. Выходит весьма символично, что именно артиллерист так лихо разделал его под орех. Полно, приводи себя в надлежащий вид, и двинемся. Да, кстати, обмундирование твоё казачье прибыло. Не поручусь, что сшито именно на тебя, но казаки, что ведали сим делом, обещали, что должно быть впору.

Я поразился и, с непривычной для себя поспешностью, принялся облачаться. В прихожей, вправду сказать, на вешалке красовалась парадная форма. Тёмно-синие шаровары с широкими одноцветными лампасами того же колера; кушак с серебряным шитьём и шёлковой прошивкой, чёрно-оранжевый; рубаха белая — видать, не казачьего покроя, а из офицерских запасов, но ладно сшитая. И мундир, хоть и не по моей мерке, но, поди, подбирали, чтоб впору пришёлся: двубортный, тёмно-синего сукна, без пуговиц — на крючках, со стоячим воротником, щегольски обшитым серебром. Папаха из чёрного каракуля, с синим верхом, увенчанным серебряным галуном, — красота, да и только! Моя прежняя куда скромнее была. Одно утешает: с цветом войска не ошиблись. Глянул на мундир, а там — серебряные эполеты и погоны, отнюдь уже не вахмистрские. Сотник, чтоб его! Лихо же эти япошки в чинах меня возвели.

Хотя бы в оружии не прогадали. Шашка моя, родная, и кинжал при ней — видать, придержали где-то в описи как имущество, со мною прибывшее. Дорого мне эта шашка в своё время обошлась, а сколь крови она приняла, так и со счёту собьюсь.

Но пуще всего меня изумило обилие наград на груди. Все до единой — мои. Георгиевские кресты четвёртой и третьей степеней, три знака «За храбрость», медали за Туркестан, за Памир, за Африку, за Китай; даже новенькая, за нынешнюю войну — и, что примечательно, ушлый япончик и сюда своё серебряное листье приторочил, за заслуги пред их императором. Ну да Бог с ним, на фоне наших крестов она почти и неприметна. А третий Георгий — видать, прошение Щербакова всё же дошло до начальства. Нарядили меня, ничего не скажешь, весь мой боевой путь, как на ладони, выложили.

Лицо моего французского супостата стоило того, чтобы на него взглянуть — пожалуй, ради одного лишь этого зрелища я бы согласился увешаться хоть всеми памятными лентами мира. Жаль только, что правую сторону груди украшал лишь знак стрелка-отличника. Всё же знака об окончании военного училища недоставало. Ну да полно, я ведь ещё жив, ещё успею.

— Ты что тут вообще забыл? — наконец выговорил француз, и вопрос этот застал меня врасплох.

Нас усадили за чай в тесной беседке. Картина выходила прелюбопытная: два офицера в парадной форме, при всех боевых регалиях, но с такими рожами, будто вчера всю ночь кабацкую драку затевали, сидят себе при полном параде и прихлёбывают чаёк. А вокруг прислуживают девицы в халатиках, с лицами, набелёнными так, точно в муке вывалялись.

— Служу, — ответил я и довольно ухмыльнулся. — А ты, как погляжу, по девкам гуляешь да честной народ кулачными боями потешаешь? До чего же низко пали французские интервенты, не находишь?

— На ссору напрашиваешься? — прорычал он, но следом вдруг расхохотался и запросто протянул мне руку. — Жан. Можно просто «Кэп». Давай-ка отбросим всю эту великосветскую мишуру, к чему нам эти расшаркивания?

— Семён, для своих — Гриня, — я улыбнулся, крепко пожимая предложенную ладонь. — Ну, сказывай, чего ты от меня хочешь, Кэп?

— А что, не могу я навестить доброго человека? Тем паче, как выяснилось, бойца достойного и в военном деле искушённого. Правда, на родине твоей, судя по наградам, начальство тебя не особо жалует, — Жан усмехнулся, кивнув на мои кресты. — Маловато будет для твоего возраста. Я видывал молодых казачат, увешанных Георгиями до самого пупа.

— А я видывал французов потише, да только с аккуратной дыркой от пули у виска, — я лишь пожал плечами. — Слушай, Кэп, ты явился старину ворошить или есть дело поконкретнее? Сразу предупреждаю: с бронешагоходами я дела не имел.

Француз довольно осклабился, знаком отослал японок прочь и, подавшись вперёд, перешёл на доверительный шёпот.

— Вот как? А вот донесения у меня на сей счёт сущие противоположности. Не так ли, вахмистр Гриневич? Ведь довелось вам состоять в отряде поручика Щербака, а тот, помнится, командовал взводом лёгких шагающих машин типа «Скоморох», на коих, коли память мне не изменяет, установлены тридцатимиллиметровое орудие да система залпового огня, — Жан довольно осклабился, точно сыщик, распутавший прехитрое дело.