Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк - Страница 53

Ну да ладно, пусть играются. Моя задача — быть при них «необразованным, но смышленым» медведем, чья интуиция зачастую вернее их сухих формул. Они чертят да считают, а я вижу суть: где металл поплывет, где порох взорвется. Итиро вот на полном серьезе учит меня прыгать со столба под тридцать градусов, как будто на цирковом манеже, а не на глазах у врага. Я киваю, поддакиваю, а сам прикидываю: в бою все будет по-моему. Прыгну, упаду — да так, чтобы враг переломался, а не я.

С сумоистом Тампу — отдельный разговор. Парнишка хоть и тяжел, да на кулаках он мне не чета. У него сила от жира и лени, у меня — от каторжного труда да опыта военного. Обидно, конечно, что хват левой рукой сдал — пальцев-то нет, одни обрубки в перчатке с деревяшками. Итиро обещает протез сделать, мол, «починит» меня. Жди от него, «починит» он — небось, какую железку прикрутит, чтоб я еще ловчее его снаряды таскал. А мне бы пальцы… да хоть бы и деревянные, лишь бы хват держать.

А что до остальных шпионов — надобно мне с ними поосторожнее. Ежели «инженер-чертежник» попалится, мне надо быть первым, кто заявит, что ничего не видел и не слышал, мол, «моя твоя не понимай, моя только сила имеет». Пусть считают меня дурачком, лишь бы до своего дела довели. Завтрашнее шоу — испытание не только для моих мышц, но и для моей выдержки. Выйду на арену, в маске, в шароварах этих дурацких — и буду ждать, не сверкнет ли в толпе прищуренный глаз того самого француза или кто там еще решил полюбоваться на «русского медведя». Главное — в нужный момент ударить, а уж по столбам сигать — дело десятое.

Организаторы, надо признать, выложились. Помост на мешках, присыпанный песком, с этими восьми столбами и веревками — чем не ринг? Пускай это больше на восьмиугольник смахивает, но для местного люда — зрелище невиданное. Богатеи на трибунах, народ внизу за веревочным ограждением — всё дышит суетой и ожиданием чуда. Строили, видать, наспех, с самого утра, а пыль до сих пор в воздухе висит.

В палатке-раздевалке — скудное угощение: лепешки да сыр ломтиками, такими мелкими, что с голодухи только зубы потешить. Итиро, конечно, экономит на всём, кроме рекламы. Глянул я на остальных бойцов: каждый — как попугай в зоопарке. Тампу, сумоист наш, вырядился в синее, маску натянул с витиеватой вышивкой — «Снаряд», значит? Ну-ну. В нашей «тыловой» гвардии такие «снаряды» с ящиками пороха на спине бегали — только пятки сверкали, а этот увалень и шага-то толком сделать не может.

Наконец, ударили барабаны. Завыли трубы, гармоники подхватили — эдакий марш с народным надрывом, будто гремучая смесь военного парада и свадебной гулянки. Играют, к слову, недурно, хоть и лишний балаган. Кавказский бубен тут бы куда лучше лег, да где его возьмешь?

Я поправил маску. Ощущение — странное: обзор сузился, левый глаз вообще в темноте, только правый видит весь этот ярмарочный бедлам. Перчатки мои кожаные — единственное, что связывало меня с прежней жизнью, с настоящим делом. Ну что ж, «Ханган Хорунжий» готов. Пора выходить на подмостки.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри закипает привычная холодная ярость. Пусть они думают, что я — забавный зверь в красных штанах. Лишь бы только в этом шуме и гаме, за маской и театральным гримом, меня не заподозрили в том, что я сейчас пристально сканирую толпу. Где же ты, господин француз? Или кто другой, способный принять мое «письмо» и не выдать меня с потрохами?

Надо будет держаться поближе к краю помоста, когда начну «сражаться». Буду вертеть головой, высматривать. Итиро, конечно, будет доволен — скажет, мол, «артист вжился в роль», а на деле я просто ищу свой путь домой. Барабаны гремели всё громче, и я шагнул из палатки прямиком в ослепительный, пыльный свет прожекторов. Игра началась.

Толпа взревела, как раненый зверь. «Злостный захватчик» против «простого крестьянина» — примитивно, но на вкусы здешней публики ложится идеально. Кадзан в своей нелепой шляпе и с деревянными граблями на плече выглядел так, будто только что с рисового поля сбежал, если бы не та самая красная маска с языками пламени, придававшая ему вид какого-то демона из их сказок. Мой же вид, судя по всему, внушал почтение: красный, как кровь, костюм, массивная папаха и эта маска-мешок, скрывающая изувеченное лицо.

Я прохаживался по периметру, притаптывая песок. Непривычно: твердая почва, устланная мешками, пружинит под ногами совсем не так, как обычный грунт. Важно не увязнуть, не оступиться в самый ответственный момент.

Кадзан начал свою партию: орал на меня, грозил кулаками, призывал толпу к расправе над «захватчиком». Я, в свою очередь, вошел в образ, выплевывая в ответ оскорбления, от которых у любого приличного человека уши бы в трубочку свернулись. «Кривозубый коротышка», «рисовый червь» — бред, конечно, но толпа впитывала эту ненависть, как губка. Люди на трибунах подались вперед, кулаки сжимали, глаза горели жаждой крови.

И вот — старт. Я рванул вперед, имитируя дикий яростный выпад. Деревянная шашка свистнула в воздухе — вложи я в этот удар хоть малую толику реальной силы, да окажись у меня в руках настоящая сталь, от Кадзана бы ошметки полетели. Но я затормозил в последний миг, давая ему возможность подставить древко грабель. С глухим стуком дерево ударилось о дерево.

Кадзан охнул — или сделал вид, что охнул — и отпрянул. Толпа зашлась в исступленном визге. Я же, пользуясь моментом, окинул беглым взглядом трибуны. Офицеры, богатеи, нарядные дамы — все здесь. Где-то среди них должен быть тот, кто приехал сюда не ради балагана.

Я начал теснить Кадзана, обмениваясь с ним ударами — медленно, нарочито неуклюже, чтобы не помять «крестьянина» раньше времени. В голове пульсировало: если сегодня не высмотрю «своего», всё это представление — просто потерянное время и лишний риск. Кадзан подмигнул мне — насколько это было возможно под маской — и вновь замахнулся граблями, имитируя отчаянную контратаку. Игра продолжалась.

— Значит, ты выбрал смерть! — проорал Кадзан, и в этом его крике было столько театрального пафоса, что я едва удержался от усмешки.

Он замахнулся граблями, а я, едва заметно кивнув, подставил голову. Удар пришелся вскользь, папаха слетела с меня, как простреленная, и улетела в песок. Красиво. Толпа взвыла, предвкушая развязку. Началась наша «рубка»: стук дерева о дерево, громкие кряхтения, бестолковые, но эффектные взмахи. Я «споткнулся», дал себя сбить с ног, прокрутился в кувырке, картинно выронил шашку за черту — всё по нотам.

Когда я вскочил и с хрустом переломил древко граблей в руках, Кадзан изобразил ужас. Финальный аккорд прошел безупречно: рывок, подъем, имитация удушения, и мощный бросок на песок. Японец раскинул руки, словно сраженный наповал богатырь, а я, чувствуя себя клоуном в окровавленном (надеюсь, краска) тряпье, поднял кулаки к небу и издал утробный рык.

В меня полетела чья-то недоеденная лепешка — промах. Я, тяжело дыша, медленно обвел взглядом трибуны. Офицерские мундиры, расшитые халаты, лощеные господа в европейских костюмах. Французы, немцы… И тут сердце пропустило удар, а затем забилось в горло.

Среди дам, с презрением взиравших на «грязного захватчика», одна не сводила с меня глаз. Она не хмурилась, не перешептывалась — она смотрела так, словно видела не наемного бойца, а призрака.

Это была Да Цзе.

Мороз пробежал по коже, несмотря на духоту арены. Что она здесь делает? Эта женщина была связана с событиями, о которых я предпочел бы забыть, но главное — она была частью тех, кто стоял за исчезновением сто семьдесят первого Кобринского полка. Если она здесь, значит, либо полк перестал существовать, либо… либо меня продали не те и не туда.

Я медленно опустил руки, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под липкой тканью маски. Если Да Цзе узнала меня, мой статус «дрессированного медведя» Итиро мгновенно превращается в смертный приговор. Теперь вопрос был не в том, как передать чертежи, а в том, как выжить в ближайшие десять минут, не выдав того, что я — не просто «Ханган», а тот самый человек, который должен был сгинуть вместе с моим полком.