Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк - Страница 49

— О, гляжу, вы уже примерили мой подарок, — весело осклабился инженер. У меня вновь зудели кулаки — так хотелось впечатать их в эту самодовольную физиономию. Особенно противно было видеть награду, приколотую к груди: серебристые, словно заиндевелые, листья. Орден Восходящего солнца, чтоб его черти взяли.

— Когда к делу приступаем? — процедил я сквозь зубы, лихо сдвигая фуражку на затылок, по-казацки.

— Завтра, — с улыбкой ответил Итиро, подойдя вплотную и самолично поправляя мой головной убор. — Оставьте свое ребячество, Семен. Вы отныне не вахмистр…

— Я хорунжий, — отрезал я, и так сладко сделалось на душе, видя, как перекосило японца от этих слов. Наше звание, видать, знатно резануло ему слух. — Вы зовитесь как угодно, господин инженер, а я отныне и впредь на хорунжего Гриневича откликаться буду. Честь имею.

Я снова сдвинул фуражку на затылок и, дабы окончательно выказать пренебрежение, переломил козырек надвое, сгибая его краями к низу. Походкой уверенной, несмотря на слабость, проследовал к столу и плеснул себе воды из графина. Итиро нахмурился, желваки заиграли на скулах, но промолчал — видать, терпел, решив, что черту я еще не перешел.

— Семен, — проговорил он холодно, не сводя с меня глаз. — Вы не казак. Вы не вахмистр. Вы — рикугун тюи, инженер артиллерии, и извольте вести себя сообразно чину.

— Итиро, — отозвался я, не глядя на него. — Вы японец. Я — казак. Вы родились в стране Восходящего солнца, я — в России. И пусть я по-вашему рикугун тюи, но для меня я был и останусь хорунжим. Знаете, у нас говаривают: хоть горшком назови, только в печь не ставь. — Я приложился к кружке и с блаженством перевел дух. — Завтра так завтра. Буду готов, господин ведущий инженер. Ну, сказывайте, много ль вы без меня наворотили? Уж не повадились ли ваши солдатики палить из трубы, на плечо ее взвалив?

— Нет, — буркнул он коротко. Лицо его окончательно помрачнело, а былой задор испарился, как утренний туман.

Он развернулся и вышел, с грохотом хлопнув дверью. Я же, наконец, позволил себе вздохнуть полной грудью. Ох, не ладится у них дело, ох, не ладится! По всему видать, этот Итиро — частник-затейник, преследующий собственную выгоду в какой-то местной «гонке вооружений». Трубы его я видывал лишь на одном, весьма узком участке фронта, а в других местах — ни слуху ни духу. Стало быть, проходили они обкатку в войсках, да, судя по всему, провалились с треском. Однако ж замысел начальству по душе пришелся, вот и объявили соревнование. Теперь несколько инженерных артелей наперегонки пытаются создать аналог — безопасный, да такой, чтоб бил хотя бы на сотню шагов. А у Итиро в рукаве козырь — я. И терять этот козырь он боится пуще смерти.

Что ж, надобно это разумение взять в оборот и потихоньку свою линию гнуть. Глядишь, и дождусь своего часа — вернется ко мне и рубаха справная, и кубанка вместо этой фуражки огуречной. Своего я еще добьюсь.

К тому же, ежели я для мира сего официально мертв и пути в Россию мне заказаны, чего им теперь утаивать? Смысла нет. Куда больше проку будет, если я втянусь в их чертежи с головой. Теперь надобно о другом голову ломать: как бы сношение наладить с Щербаком или полковником Лишиным. Весточку бы им отправить, да приложить схемы и чертежи всей той гадости, что мы тут мастерим. Для того же надобен верный человек, гонец, коий сможет письмецо доставить по назначению.

В идеале — завербовать кого из наших казачат или Алексеевича. Хотя, кто ведает, может, лагерь давно разогнали, и остался я здесь в полном одиночестве. Прежде всего — разведка: надобно собрать все сведения, уразуметь, что к чему, и лишь потом приступать к выполнению боевой задачи. Коли не могу послужить Отечеству как строевой боец, послужу разведчиком. Ради того придется пойти на жертвы — помочь японцам в их изысканиях. Коли война затянется, а мне не удастся переправить чертежи этих «труб», стоить это будет России многих жизней — и солдат, и, быть может, наших «скоморохов». А ежели удастся — я не только в доверие к Итиро вкрадусь, не только разузнаю все об их новых веяниях, но и свободы себе выторгую, чтоб весточки посылать. А там, глядишь, не только про трубы донесу, но и про шагоходы ихние прознаю. Ведь опосля того, как на простой броне эти трубы обкатают, наверняка начнут палить по корпусам наших затрофеенных машин или по иным подвижным целям. На моем опыте, на моих ошибках будут они наставления новые писать, а я — все это в Россию с потрохами сдам.

Вместо отдыха засел я за книги. Библиотека, которую Итиро милостиво предоставил, вся на японском — сплошь иероглифы, будь они неладны. Читал я с трудом, больше по формулам да чертежам ориентировался. Благо, в картинках японцы недостатка не знали. Книги в основном по артиллерии: справочники по порохам, по снарядам, по калибрам. В одной из последних нашел множество иллюстраций. Забавно: как они сами себя рисовали — лица чудные, расплющенные, словно с боку припеку.

Познаний в языке мне не хватало, чтоб вникнуть во все тонкости, но опыт — вещь упрямая, его не пропьешь. Суть проблемы в их «трубах» я уловил сразу. Две беды: избыток пороху да тяжелый снаряд, что в коротком стволе дури набрать не успевает. Коли ствол глушить — рвет его к чертям, порох-то вмиг сгорает, а металл не держит. А коли не глушить — вся сила пороховых газов впустую уходит, снаряд толкает едва-едва, зато назад, в лицо стрелку, огонь и дым бьют так, что мало не покажется.

Идея в голове сложилась простая, как хозяйское мыло — я, признаться, углядел нечто подобное в одной из тех книжонок. Там чертеж был нарисован, пушка знатная, с подпружиненным казенником, коий срабатывал словно клапан для спуска лишнего духа. Газы, значит, вырываются, заглушку толкают, и лишнее давление стравливается. Мне же мысль пришла куда сподручнее. Коли вставить в трубу сзади заглушку, газы-то ударят прямо в спину стрелку, ежели он орудие на плече держит — того и гляди, покалечит. А ежели поместить в трубу подвижный элемент, скажем, мешок с песком? При выстреле его вышибет, как пробку из винной бутыли! Да, сзади стоять будет опасно — сметет, как ветром, но зато пороховые газы, оттолкнувшись от этой заглушки, с удвоенной яростью навалятся на донце снаряда. Метод этот — проще пареной репы, да в исполнении требует смекалки. Стало быть, орудие выйдет одноразовым, зато рабочим. Моя задача — Итиро подсказать, а там пусть сам голову ломает над расчетами, пущай корпит.

За чтением и раздумьями день пролетел незаметно. Кормили теперь на совесть, даже чайку перед сном поднесли с рисовыми лепешками — диво дивное. Спал я крепко, а форму с себя не снимал — нарочно, чтобы мялась, дабы выглядеть помятым и неряшливым. К утру, когда за мной явились, мундир мой был в таком виде, словно я в нем целую ночь в канаве пролежал.

Итиро, увидав меня, нахмурился, да промолчал. Его куда больше заняло, что на столе я книги оставил. Я пообещал все объяснить в мастерской, да вот беда — наедине нам не пошептаться. В инженерной группе пополнение: всех иностранцев выгнали, остались одни «свои», да теперь их целая орава — два десятка. Мастерская заставлена треногами, на них листы бумаги, чертежи, расчеты, иероглифы — черт ногу сломит в этом творческом беспорядке. На столах — трубы, трубы, трубы… распиленные снаряды да ящички с порохом. А поодаль, на отдельном столе, офицер какой-то колдует над металлическими шарами. Берет один, другой — они искрят, светятся. Видать, крайняя мера: магическую энергию в оружие впихивать — дело дорогое да хлопотное, такому простому солдату в руки не дашь. Ох, и не по себе мне стало от этой картины.

Меня представили собранию как инженера-артиллериста из России, якобы добровольно перешедшего на службу Стране восходящего солнца. Сочинили какую-то заковыристую фамилию, да только велели всем звать меня «Ханган». Итиро позже пояснил с кривой усмешкой: «половина лица». Что ж, я перечить не стал — прозвище как прозвище, и впрямь подходит: глаз левый ничего не видит, а шрам от переносицы до самого виска — любо-дорого глянуть, «украшение» для каторжника.