Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк - Страница 3

В седле-то казаки держались лихо, да каждый норовил вперед вырваться, чтобы первым на супостата налететь. Для того мы слаживанием и занимались, чтобы в бою потом свалки не было. А после конной обкатки перешли к пешей: стрельбы, рубка лозы, приемы рукопашного боя. Забавно было наблюдать за господами хорунжими, особенно за Саянским. Уж его-то я от души по песку повалял.

Слишком уж наглым оказался. Его, видите ли, в училище учили приемам мудреным, и оттого он простых казаков валил, не напрягаясь. Решил я его слегка проучить. Вышел в круг, бекешу скинул, встал в стойку. Нас в академиях не обучали, зато в разведке волей-неволей научишься: там чаще в рукопашную сходишься, нежели шашками машешься.

— Вахмистр, не опасаешься, что руки-ноги тебе пообломаю? — бравировал хорунжий, закатывая рукава.

— Да ломайте, ваше благородие, — усмехнулся я, спокойно сближаясь. И, видать, настолько спокойно, что молодой не сразу уразумел, как дистанция стала уж больно тесной.

Короткий тычок в живот — и с лица его вмиг сошла улыбка. Нахмурился хорунжий, сжался, зубы стиснул. Кинулся на меня, точно ястреб на добычу, да всё без толку. Похожим манером на меня англичанин в окопах бросался, когда я во время ночного поиска часового на посту снял. Там, правда, места было в обрез, отступить я не мог, а здесь… Видать, Саянский ждал, что я назад подамся, но я вместо того нырнул к нему под руку. Ростом мы вышли почти одни, зато я его лихо под пояс подхватил и над землей вздернул.

— Ты что же творишь, окаянный⁈ — завопил опешивший хорунжий, да только я его уж плашмя спиной на песок приложил, да еще сверху своим весом придавил. Закашлялся молодой, весь дух из него разом вышибло.

— Что, такому в училище не обучали? — усмехнулся я. — Ну да, вы, ваше благородие, поди, привыкли больше за руки да ноги хватать, ломать их. Да только в окопах-то никто особо не церемонится. В чистом поле, оно, конечно, можно и пофехтовать, да только для того сперва шашку, револьвер и винтовку бросить надобно. Ближний бой — он ведь чаще в траншеях случается, а там уж не до прямых ударов. Это вам с вашими выкрутасами в кабацкой драке самое место, там, спору нет, вам равных не сыщется.

Я не удержался и позволил себе рассмеяться, а после протянул ему руку. Хорунжий её оттолкнул, явно оскорбленный моим наставлением, и поднялся самостоятельно.

Снова мы сошлись, и вновь моя бесхитростная, грубая сила взяла верх. Хватил он меня за кисть — думал, вывернет, — под локоть второй рукой подхватил, ну а я в обратную сторону рванул да подножку подставил. В другой раз Саянский попытался меня через бедро перекинуть, волчком крутанулся, да вот спину зря подставил. Тут же получил тычок в бочину, а следом я его сзади на удушающий прихватил.

— Сука, не прощу! — хрипел побитый хорунжий, поднимаясь в очередной раз с песка.

— Ваше благородие, я ж для вашего же блага стараюсь, — усмехнулся я. — В настоящем бою все ваши «училищные» приемчики против вас же и сыграют. Вот представьте: я вас кулаком в бока тычу, а ведь мог бы и засопожный нож пустить. Рукопашная схватка силу любит. Это околоточным приемы надобны, чтоб преступника изловить да руку ему вывернуть. А в пешей сшибке главная цель — противника лишить жизни. Бесхитростно и быстро. Коли придется — хоть ножом его затыкать. Сшибка, она как баба: не любит, когда ее бросают. Так что вы, коли есть охота, валяйте казачат по песку, да только в свободное время. Дело-то полезное, тело укрепляет. А для настоящего боя мы иное учить будем. Как супостата убивать.

На том мы с хорунжим и разошлись. Он отправился в свою палатку синяки замазывать, а я продолжил личный состав к делу готовить. Через неделю нам предстоял набег на Инкоу.

Глава 2

— Эх, Семен Семенович, вам бы в гренадеры, ей-богу! — смеялся Хворин, хлопая меня по плечу. К его потехе присоединилась добрая половина сотни. А причина тому была проста. При выдвижении на позиции мы нагнали отставшую вторую сотню, при которой имелась полевая пушка. Орудие увязло колесами в раскисшей грязи, а я как раз двигался в голове отряда в разведывательном разъезде.

Нагнал я встрявших пушкарей, спешился да, недолго думая, приподнял орудие, выставляя его на твердь. Ох и удивленно же глядели на меня пушкарские юнцы! Всем годков по двадцать, не более, а с ними хорунжий, видать, из недавних выпускников училища. Сразу начал мне предлагать в заместители к нему идти. А тут как раз и Хворин на своей лошадке подскакал. Как услыхал — так и покатился со смеху.

И ведь не скажешь, что вещь была неподъемная: трехдюймовое орудие — не бог весть какая тяжесть. Я у турок и помассивнее махины ворочал. Силушкой меня Господь не обделил, да и странствия по белу свету закалили изрядно. Опять же, годы: юнцы-то еще в соку, только зреют, да личики у них зеленые, бледные. А я — в самом расцвете мужской силы, жаром пышу. Никаких особых премудростей тут и нет, была бы сноровка.

— Успеется еще, ваше благородие, мне пока и в казачьей бригаде неплохо, — отмахнулся я, вскакивая в седло и поправляя чехол с винтовкой, притороченный к крупу коня. — Эй, пушкари! Не задерживайтесь, пристраивайтесь за нами!

Я с тройкой опытных казаков двинулся вперед. Наш разведывательный дозор шел на некотором отдалении от основных сил. Японцев здесь быть не должно — по крайней мере, крупных частей, — а на случай столкновения с вооруженными местными жителями мы и были приставлены: обнаружить, связать боем, а там уж основные силы подойдут да «пощелкают» супостата, если мы сами раньше не управимся. В чем я, признаться, сильно сомневался: не зря у меня на груди знак отличия за отличную стрельбу имелся, да и в группу я подобрал таких же стрелков. Для каждого из нас это была далеко не первая война — мужики подобрались толковые.

Но то ли выглядели мы слишком грозно в своих черных бекешах да папахах, то ли местные не были настроены враждебно, но никто на наш обоз не покушался. А ведь к боевым позициям наша бригада подходила разрозненно: решили не вести большой строй, дабы не давать неприятельской разведке точных сведений. Вот и заходили по две сотни за раз, вроде как на ротацию — навстречу нам даже тянулся обоз с ранеными. А фактически же полки прибывали один за другим и скрытно размещались на позициях.

Полевой лагерь здесь был похож на тот, пересылочный, разве что поменьше размером да окопан основательнее. Каждая палатка была обложена досками и мешками с песком: в случае артиллерийского обстрела можно было просто лечь на пол, и, глядишь, от осколков убережет, коли прямого попадания не случится. Видно было, что до нас здесь окапывались «по самое не могу»: одни габионы в полтора человеческих роста чего стоили.

— Третья и вторая сотни Первого Забайкальского? — встретил нас приказной, что примечательно — верхом. — Ступайте за мной. Нашего брата пехота не жалует, так что отвели нам место на самой окраине. Старший в колонне кто?

— Подъесаул Хворин, — ответил я, кивнув на своего командира. — Командир третьей сотни.

Приказной согласно кивнул и, дождавшись, пока остальной отряд подтянется к нашему разъезду, повел нас на место стоянки. Только я подумал, что удастся отдохнуть с дороги да друга своего четвероногого почистить, как пришел посыльный с вызовом в штаб. Что характерно, звал меня сам Хворин.

От наших палаток до штабной приходилось путь держать через пол-лагеря. Сдав все хозяйственные хлопоты заместителям, я зашагал следом за посыльным, попутно примечая, чем богаты. На пятачке земли, что был отведен под стоянку, кое-как разместился казачий полк, два пехотных да четыре эскадрона драгун. Артиллерия тоже имелась, да вот точного числа орудий я бы не назвал: их постоянно перебрасывали с места на место. Была тут и полевая артиллерия, и конная, причем меж собой пушкари собачились беспрестанно — всё же разница в мундирах, званиях да бытовых повадках порождала немалые трения, а в мужском коллективе, сами понимаете, такие мелочи не пустяк.

— Вахмистр Гриневич по вашему приказанию прибыл! — я откинул полог и заглянул внутрь.