Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк - Страница 27

Не сказать, что я его осуждаю, да только баллов к репутации этот его маневр с капсулами не прибавляет. С другой стороны, шагоход он мне на счёт записал, а стало быть — не подлец. Хотя бы честный, и то хлеб. Надо будет как-нибудь при случае разузнать, за что он сам свои кресты получил.

— Ну что, пошли? — он хлопнул ладонью по столу и поднялся. На мой немой вопрос лишь усмехнулся: — Я к своим, в ангар. Мне тоже надобно машины обслуживать, а ты — к Дарье Семёновне.

— К кому? — не понял я, тоже поднимаясь с места и подхватывая с парты простреленную кубанку.

— К китаянке, — усмехнулся Щербак и кивнул мне на выход. — Её ведь надобно кому-то охранять, пока остальные на занятиях. До обеда ты с ней ходишь — если, конечно, не на боевых. После полудня она по офицерским квартирам гуляет, да и ночью тоже. А поутру отсыпается. Вот и охраняй её сон. Я серьёзно. Слухи всякие ходят… Впрочем, чего я распинаюсь? Вахмистр Гриневич, заступить на пост по охране вверенного вам гражданского лица!

— Тоже мне, нашёл караульного, — недовольно пробурчал я, поправляя портупею с кобурой «Нагана». — Ещё не хватало, чтоб я, старый вояка, шлюх сторожил.

С тем я и направился в дверь напротив учебного класса, где нас расквартировали.

Вошел я без стука. Ждал ли я застать девку в неглиже? Будь я сопливым юнцом — может, и затаил бы дыхание, а мне — плевать. Дарья безмятежно спала, укутавшись в одеяло, точно в кокон, и тихонько сопела. Её шаровары да кофта висели на верёвках — видать, приводила в порядок. Рядом примостилось платье — по фасону бальное, не иначе. Поди, кто из офицеров уже успел с ней «потанцевать» или же у того были фантазии особого, извращённого толка.

Надо сказать, проституток в наших краях хватало, да только в сравнении с остальными наша Дарья — цветок диковинный. Остальные девицы представляли собой зрелище жалкое — многие за сухари или банку тушёнки готовы были лечь под кого угодно. Ни языка нашего не знали, ни манер — ни поговорить, ни выпить по-людски. А наши господа офицеры, видать, пристрастились к досугу с красивой женщиной: говорят, так и ощущения от жизни острее, и досуг благороднее.

Невесть откуда у её койки объявилась тумба, ставшая настоящим столиком: вазочка с фруктами, чайничек, сахарница, тарелка с печеньем. Рядом — ящик с бутылками разного спиртного, а на подоконнике — ведро с цветами. Глядишь, скоро и вовсе комната наша в склад подарков превратится. Впрочем, чему удивляться? Девка симпатичная, обученная, в разговоре подкована — что солдатскую байку, что офицерскую шутку с лёту подхватит. И поёт — заслушаешься. Как-то ночью мы затянули «Когда мы были на войне», так она в ответ свои спела: сначала на китайском, потом на японском, а напоследок «Виновата ли я» вывела так, что даже у Петрухи, хоть тот к местным нравам и попривык, челюсть от удивления на пол упала.

Желая не потревожить сон Дарьи, я на цыпочках прокрался к своему вещмешку, извлек трубку да кисет с табачком. Не успел ещё и табак утрамбовать, как слух уловил осторожные шаги. Кто-то крадётся, пригибаясь, похрустывая слежавшимся снегом. Я, не выпуская трубки, бесшумно скользнул к стене, притаившись в тени у окна.

— Уверен, что в доме никого? — донёсся с улицы приглушённый шёпот. — А коли кто остался?

— Да все в ангаре, — отозвался второй, — вон, даже дверь на замок приперли.

Я покрепче сжал трубку в кулаке. В тот же миг створка окна тихо скрипнула: поддетая куском проволоки да шомполом, она плавно подалась наружу. Чья-то рука осторожно отодвинула шторку.

— Пусто, лезь! — азартно шепнул молодой парень, ловко перемахнул через подоконник и бесшумно приземлился на пол. Ишь, догадался сапоги тряпьём обмотать, чтоб не топотать — хитрец, однако.

Не успел он сделать и шага к постели нашей спящей гостьи, как в проёме окна показалась морда его подельника. Не медля ни секунды, я ухватил второго за волосья и рывком втащил внутрь, одновременно нанося удар кулаком, в котором была зажата трубка, прямо в переносицу. Раздался сухой хруст мундштука, а вслед за ним — хруст ломаемых хрящей носа незадачливого вора.

Первый, что пробрался в комнату — ефрейтор — тут же развернулся ко мне, выхватывая нож из рукава. Он рванулся в атаку, но я уже успел бросить своего первого пленника и отшвырнуть сломанную трубку на кровать. Пехотинец сделал выпад, пытаясь полоснуть меня ножом, но я сбил его руку вниз резким ударом ладони по предплечью. Мой ответный удар в челюсть он сумел парировать, отступив назад и приняв боевую стойку. Пока его глаза лихорадочно бегали по мне, я смотрел на него как на мародера и убийцу, подлежащего немедленному устранению.

Мы на мгновение замерли, оценивая друг друга. Я перешел в наступление, вынудив его уклониться коротким ударом левой, и тут же нанес пинок правой ногой в живот, лишив его возможности защититься. Когда боец рухнул на пол, я навалился на него сверху. Несмотря на попытки сопротивляться, после бокового удара в ухо его хватка ослабла, а пара контрольных ударов в лицо окончательно отключили его. Поднявшись на ноги, я увидел, что двое пехотинцев повержены, а третий уже скрылся, спасаясь бегством.

— Кровь, — тихо произнесла китаянка, возникшая у меня за спиной. Я обернулся.

Девица стояла в одной ночной рубашке, больше похожей на пеньюар. Тонкая ткань просвечивала, а самые пикантные места были прикрыты лишь искусным узором из цветов.

— Спи давай, — отмахнулся я, лишь сейчас заметив, что в горячке боя разбил костяшку на правой руке — видать, о зубы ефрейтора, пока обрабатывал его лицо.

— Я помочь, — пробормотала она и нырнула под кровать за своей сумкой. А я тем временем захлопнул окно и отволок «гостей» к стене. Чтобы не очнулись раньше времени, скрутил им руки, да накинул на шеи по удавке — будет знатный «подарок» для Щербака на утро.

Обернулся к Дарье, а та уже подступила ко мне, сжимая в руках какую-то склянку. Улыбается мило, глазки строит, смотрит хитро, заигрывающе. Я бы, может, и повёлся на такой взгляд, да только девица — вот ведь оказия — стояла передо мной в полном негляже, а её пеньюар так и лежал безхозно брошенным на постели…

Глава 13

— Облекитесь, — промолвил я с невозмутимым спокойствием, принимая из рук её склянку. Девица воззрилась на меня с немым изумлением, лишь ресницами хлопая, точно не в силах постичь сей воли моей.

Я же, неспешно сорвав с веревки свою бекешу, набросил её на плечи Дарьи. Она, с той истинно женской капризностью, что ведома лишь прекрасной половине, поджала губки, будто я нанес ей сердечную обиду.

— Не люба? — прошептала она едва слышно. — Всем я по сердцу, всяк ко мне тянется. Стало быть, немощны вы? Позвольте, я услажу вас! Клянусь, исполню в лучшем виде. Даже отяжелевшее сердце оживлю.

— Не моего пошиба товар, — ответил я, пожав плечами и раскупоривая бутыль. — Тьфу ты, пропасть! Вазелин. Аптекарское зелье из него аховое, сущая мазь для сапог, но за неимением лучшего — сгодится и это.

Я наложил тонкий слой на ссадину, скорее чтобы унять её девичий пыл, нежели ради лечебного проку, и вернул пузырек. Видно, зря — губы её задрожали пуще прежнего, того гляди, хлынут слезы.

— Всем я люба! — вскричала она, топнув ножкой и указав на ведро с увядающими цветами. — Всем! Я в округе первая красавица!

— Ишь ты, фурия, — рассмеялся я, подхватив её под локотки и укладывая на кровать, после чего бережно укрыл одеялом. — Почивайте, любезная! Иначе завтра же мои клиенты завалят меня жалобами, мол, не дозволил девице ночного отдохновения.

— Дурак вы, сударь! — воскликнула она в сердцах, всхлипывая и отворачиваясь к стене.

— Быть может, и дурак, — согласно кивнул я, направляясь к своей койке и извлекая из кармана трубку. Пришлось доставать запасной мундштук — прежний, увы, не выдержал недавнего столкновения и пошел трещинами.

Набил я трубку табачком, приложил огонек — потянуло едким, но сладостным дымком. Да Цзы всё еще потихоньку всхлипывала, а я, отойдя к печи, присел на корточки, устремив взор на пляшущие языки пламени. И ведь не отнимешь: девка она справная, личиком пригожая. Стан статный, грудь — хоть и невелика, да тугая, в ладонь, почитай, просится. Только ведь не мальчишка я безусый, чтобы по койкам сигать, словно кобель на своре. Стоит раз позволить себе слабость, уступить соблазну — и пропал, повязан узами долга, начнешь прислуживать, угождать, сам себя неволить.