Исповедь смертного греха 2 (СИ) - Вальтер Макс - Страница 8

А потом вернулась боль. Но не та, что швыряла меня в отключку, а тупая, ноющая, как после хорошей тренировки. Мышцы тянуло, кости ломило, голова гудела, но это было почти приятно. Так ощущается жизнь, а не агония умирающего.

Я открыл глаза.

Надо мной склонилось лицо Михаила Сергеевича. На этот раз без маски. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на монитор за моей головой, и его брови медленно ползли вверх.

— Не может быть, — прошептал он. — Этого не может быть.

— Что там? — донёсся откуда-то голос Исаева.

— Температура падает. Была сорок один и два, а сейчас тридцать семь и продолжает снижаться. Пульс стабилизируется. Кровяное давление в норме. И… — Он осёкся, вглядываясь в показатели. — Чёрт! Количество активных нанитов… было миллион семьсот тысяч, сейчас два миллиона сто тысяч и растёт.

— Это же хорошо? — с сомнением в голосе спросил Исаев.

— Это невозможно, — выдохнул Михаил Сергеевич. — Мы не проводили повторной активации. Они должны были остаться в спящем состоянии до второй фазы. А они… они включаются сами.

Я не стал ничего говорить. Просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как по телу разливается тепло. Где-то глубоко внутри меня, в костях и тканях, миллионы крохотных механизмов продолжали свою работу. И я знал — не умом, а каким-то древним, животным чутьём, — что это я их разбудил. Не Михаил Сергеевич и не его препараты, и даже не протокол лечения, а я.

— Тридцать семь и две, — доложил лаборант. — Тенденция к снижению сохраняется. Пациент идёт на поправку.

— Отключайте охлаждение, — распорядился Михаил Сергеевич. — И готовьте анализ крови. Я хочу понять, что произошло.

— Мы потеряли подключение, — вдруг объявил второй лаборант.

— Что значит — потеряли? Как?

— Не знаю, — развёл руками тот. — Связи с нанитами больше нет. Мы их видим, но ими не управляем.

— Да что, мать вашу, происходит⁈ — рявкнул Исаев. — Кто-нибудь может мне это объяснить?

— Мы только что потеряли контроль над нанитами. — Учёный виновато уставился на полковника.

— И что это значит?

— Только то, что мы не сможем произвести тонкие настройки. Теперь они будут работать так, как есть.

— Что если их извлечь и загрузить новые?

— Мы просто его убьём. — Михаил Сергеевич кивнул на меня.

— Ясно. Но мы сможем работать с тем, что есть?

— Да, но, скорее всего, он будет уступать даже членам своей команды.

— Прискорбно, — поморщился Исаев. — Я возлагал на него большие надежды. Ладно… А что с ним?

— Судя по показателям — здоров. Температура и давление пришли в норму, хотя я никогда в жизни не видел ничего подобного. Сердцебиение тоже в порядке. Наниты активны на уже на восемьдесят три процента, и их активность продолжает расти. Мы сделали всё, что могли.

— Когда его выпишут?

— Ну, — задумался учёный, — я бы подержал его ещё пару дней, чтобы убедиться, что всё точно в порядке. И можно его забирать. Во второй и третьей фазе я смысла уже не вижу. Судя по всему, наноструктура будет активирована в полном объёме примерно через двадцать минут. С настройками увы — мы уже вряд ли чем сможем помочь. Наниты просто не реагируют на наши команды.

— Где ж ты так нагрешил-то, пацан? — Исаев с ухмылкой посмотрел на меня.

— Довольно приличный позывной получается, — усмехнулся Михаил Сергеевич. — Грешник.

— Слишком длинное, — отмахнулся полковник. — В бою на такие имена просто нет времени.

— Ну тогда просто: Грех. — Учёный пожал плечами и тоже раздражённо махнул рукой. — Впрочем, решайте сами. Это уже не моё дело.

Я лежал и слушал, как они обсуждают мою судьбу, словно меня здесь не было. Может, они думали, что я до сих пор без сознания. А может, им было просто плевать. Второе наиболее вероятно.

— Выпишешь его через два дня, — распорядился Исаев. — Ну, если, конечно, показатели будут стабильны. И отдай его сразу Михееву. Хочу понять, что он из себя представляет.

— Будет исполнено, — кивнул Михаил Сергеевич.

Полковник ещё раз бросил на меня короткий оценивающий взгляд. Будто смотрел на бракованный, но всё ещё ценный товар, и не знал, что с ним теперь делать. Он как-то тяжело вздохнул, развернулся и вышел. Вскоре его шаги затихли в коридоре. Учёный ещё некоторое время стоял надо мной, сверля взглядом мониторы, затем шумно выдохнул и пробормотал себе под нос:

— Ну и денёк. Чтоб тебя дыра поглотила.

А я закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Впервые за долгое время не чувствуя ни боли, ни страха, ни липкого ожидания смерти. Сейчас меня окружала спокойная, размеренная пустота, в которой я мог наконец-то побыть наедине с собой.

Как вдруг меня словно током ударило…

Грех⁈ Они назвали меня Грехом? С лёгкой руки учёного, который просто раздражённо махнул рукой. А полковник с чего-то счёл это имя удобным. Я не знал, что чувствовать по этому поводу. С одной стороны, это было почти оскорбление, а с другой — в этом имени было что-то… правильное, что ли? Не знаю… Я не был святым. Я убил Джонсона, пусть и чужими руками. Я сломал Викульцева, уничтожил его репутацию и будущее. Я изувечил Бирина, закатал в грязь Сысоева и застрелил инженера «Рудкоффа». Грехов на мне и правда хватало. И, кажется, это имя действительно подходило мне больше, чем любое другое.

Я усмехнулся про себя. Что ж, пусть будет Грех. Звучит не хуже, чем просто Горячев. Да, мне определённо это нравится.

Где-то внутри меня продолжали работать наниты. Я чувствовал их теперь уже не как боль или зуд, а как странное, едва уловимое движение. Словно по костям пробегали крохотные электрические разряды. Слишком слабые, чтобы причинять неудобство, но достаточные, чтобы напоминать о себе. Они стали неотъемлемой частью меня, и хочу я того или нет, мне придётся учиться жить с ними в симбиозе. Да, пусть я бракованный, но я всё ещё жив. Впрочем, вся моя жизнь выглядит так, словно я уже родился с изъяном. И ничего, пока ещё жив, относительно здоров и готов доказать всем остальным, что мой дефект, можно легко превратить в преимущество.

Два дня пролетели быстро. Меня больше не мучили тестами и не пичкали препаратами. Только регулярно брали кровь, мерили давление и температуру, сверяли показатели. Михаил Сергеевич ходил вокруг меня кругами, как кот вокруг миски со сметаной, и постоянно что-то бормотал себе под нос, поглядывая на результаты анализов. Один раз я услышал, как он сказал своему ассистенту: «Это просто феноменально. Полная автономия нанитов. Мы даже не мечтали о таком». Ассистент что-то ответил, но я не расслышал.

Вечером второго дня меня навестили друзья. Дверь открылась, и в палату с шумом и хохотом ввалились Санёк, Мишка и Дашка. Живые, здоровые, с горящими глазами. У Мишки правая рука больше не висела на перевязи. Он свободно двигал ею, и только лёгкий шрам на локте напоминал о травме. Дашка выглядела… иначе. Всегда бледная, немного сутулая, она теперь держала спину прямо, а в движениях появилась какая-то новая, незнакомая мне плавность. Санёк, наоборот, казался таким же, как прежде, но я заметил, как быстро он окинул взглядом палату, оценивая обстановку. Новая, профессиональная привычка аналитика.

— Живой! — заорал Мишка с порога и бросился меня обнимать. Я едва успел подставить плечо, чтобы он не сломал мне рёбра. — А мы уж думали, ты там, на радуге…

— Чего? На какой ещё радуге? — не понял я.

— Ну, типа, умер, — пояснил Санёк, присаживаясь на край кровати. — Нам сказали, что у тебя были серьёзные осложнения. Мы боялись, что не выкарабкаешься. Хотели уже всем взводом на поминки скидываться.

— Дурак! — Дашка оттолкнула его. — Чего такое городишь⁈

— Ха-ха-ха, — грохнули от смеха Санёк с Мишкой.

И их хохот был настолько заразительным, что я невольно улыбнулся.

— Выкарабкался, — не стирая улыбки, произнёс я. — Но было реально плохо.

Дашка молча подошла и села рядом. Она ничего не сказала, просто взяла меня за руку и сжала. Я сжал в ответ. Этого было достаточно.