Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 91

Молчание.

– Вот про это завтра, – сказал я. – Подумайте.

Я кивнул и вышел.

В коридоре остановился. За дверью – тишина. Потом – голос Веденеева, уже тихо, в избе:

– Мужики. А ведь правда. Я как‑то не думал.

И ещё голос – молодого темноволосого:

– Я думал – он будет лекцию читать. А он спрашивает.

Веденеев:

– Лекцию я бы и сам прочёл. А он спрашивает то, что не читается.

Я улыбнулся – себе, в коридоре. Один разговор. Четверо мужиков. Четыре мысли, которые они теперь будут думать до завтра.

Это работало. Я не знал, как это масштабируется на дивизию. Знал, что на роту – работает.

С этого можно было начинать.

Вечером Шмыгалёв вызвал меня снова.

В кабинете он был один – Шукшина не было, Алтунин уехал ещё двадцать пятого. На столе – карта, чай, и два листа бумаги с записями его маленьким почерком.

– Капитан. Садитесь.

Я сел.

– Как первый день?

– Нормальный.

– Подробнее.

– Утренний разговор с командирами полков – по плану. Корнилов уже в курсе схемы – это упрощает работу с его полком. Безуглов делает интуитивно – ему нужен язык, не метод. Гаранин – самый молодой и самый напряжённый, с ним работа будет дольше всего.

– Согласен с оценкой.

– Дёмин принял батальон. Кулик и Тарасов – его люди. Воротынцев – посмотрим.

– Знаю Воротынцева. Хороший офицер. Не блестящий, но надёжный.

– Дёмин так и сказал.

– Дёмин видит правильно.

– Знаю.

Шмыгалёв отпил чая.

– Капитан. Скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Я воюю давно. Я видел разных штабных и полевых. Вы – другой.

– Все так говорят.

Он усмехнулся – коротко.

– Это вы про себя или про меня?

– Про себя. Каждый второй человек, который со мной говорил больше пяти минут за полтора года, в какой‑то момент сказал «вы другой». Это уже стало шуткой – для меня, не для них.

– Хорошо, что замечаете. Тогда я скажу иначе. Вы – первый инструктор, который начал работу не с лекции, а с вопроса.

– Это от Веденеева вам уже доложили?

– От Корнилова. Он зашёл ко мне час назад. Сказал: «Этот человек умеет одно – спрашивать так, что командир сам себе отвечает на то, что давно надо было ответить». – Шмыгалёв смотрел на меня. – Это была хорошая характеристика.

– Корнилов – внимательный.

– Очень.

Шмыгалёв помолчал.

– Капитан. Я задам один вопрос – личный. Можете не отвечать.

– Слушаю.

– Откуда вы это умеете?

Я смотрел на него. Мы оба знали, что это вопрос, на который у меня нет хорошего ответа. Шмыгалёв задавал его не для протокола – для себя. Я мог ответить «дед‑охотник» – и он бы принял, как принимают пароль. Мог ответить уклончиво – и он принял бы уклончивость.

Я подумал и решил третий вариант.

– Товарищ генерал. Я не отвечу полно. Скажу одно: я очень долго был на той стороне стола. Не на этой, на той. Слушал, когда меня учили, и слушал, как других учат рядом. И заметил одну вещь: когда учат правильно – у учеников появляется свой голос. Когда учат неправильно – ученики повторяют учителя. Я не хочу, чтобы повторяли меня. Я хочу, чтобы у каждого появился свой голос.

Шмыгалёв слушал.

– Это очень взрослый ответ, – сказал он.

– Я давно взрослый.

– По документам – двадцать один.

– По документам – да.

Он смотрел на меня секунду. Я выдержал взгляд – спокойно, как выдерживал всех, кто задавал этот вопрос за полтора года. Шмыгалёв был не первый и не последний.

– Хорошо, – сказал он. – Свободны. Завтра – в восемь, ко мне на короткое.

– Так точно.

Я уже шёл к двери, когда он добавил:

– Капитан.

Я обернулся.

– Ещё одно. Воротынцев.

– Воротынцев?

– Третья рота батальона Дёмина. Дёмин с ним работает осторожно – это правильно. Но я хочу, чтобы вы лично с ним поговорили в ближайшие дни.

– Зачем?

– Воротынцев – командир ровного типа, без блеска. У меня таких в дивизии – большинство. Если ваш метод сработает на нём – он сработает на всех. Если не сработает – у нас проблема.

Я думал.

– Это испытание для метода?

– Это испытание для метода, – подтвердил Шмыгалёв. – И если хотите – для вас тоже. Я честен.

– Хорошо, что честны.

– По‑другому не работаю. Потерял слишком много времени в молодости на нечестные разговоры.

Это была неожиданная фраза. Шмыгалёв до сих пор был для меня – генерал‑майор, аккуратный человек, без особых черт. Сейчас он показал черту: «нечестные разговоры в молодости». Это значило, что у него была какая‑то история, в которой он научился цене искренности. Я не стал расспрашивать. Иногда люди показывают край – не для того, чтобы подняли всю ткань, а чтобы знал, что край есть.

– Воротынцев – на этой неделе.

– Сами выберете время.

– Так точно.

Я снова повернулся.

– И, капитан, – сказал Шмыгалёв.

Я снова обернулся. Он улыбнулся – короткой неполной улыбкой, в которой было больше уважения, чем веселья.

– Корнилов сказал ещё одну фразу. Я её запомнил.

– Какую?

– «Этот капитан говорит как человек, который видел больше, чем ему положено по возрасту. И при этом – без тяжести. Это редкое сочетание.»

Я молчал.

– Я не комментирую, – сказал Шмыгалёв. – Просто передаю.

– Спасибо.

– Свободны.

Я вышел.

В коридоре подумал: я не сказал ему «дед‑охотник». Может, перестаю говорить «дед‑охотник» вообще. Может, время пароля проходит. С каждым новым человеком, с каждой новой ступенью объяснение становится тоньше – не «дед», а что‑то про метод. Это был естественный путь: легенда работает, пока человек ниже определённого уровня. Выше – легенда уже мешает, потому что наверх идёт всё через документы, а документы её не вмещают.

Шмыгалёв смотрел и видел. Увидел сегодня, что увидел.

Это был ещё один в цепочке – после Капустина, Зуева, Рябова, Сереброва. Видящие не уменьшались числом. Они увеличивались.

Я не знал, к чему это идёт. Но шло.

Огурцов курил на крыльце.

Снег уже не шёл – небо очистилось, на нём была видна полная луна. Холодно было крепко, градусов двадцать пять.

– Ну?

– Первый день закончен.

– Жив.

– Жив.

Он подвинулся, я сел рядом. Он передал мне кисет – мы курили на двоих с осени сорок второго, экономили.

– Сёма.

– Я.

– Я сегодня не сказал «дед‑охотник».

Он посмотрел на меня.

– Совсем?

– Шмыгалёв спросил. Я ответил по‑другому.

– Как?

– Сказал, что был на той стороне стола – слушал, как учат.

Огурцов молчал секунду.

– Это правда.

– Это правда.

– Сказать правду – это не значит сказать всё.

– Знаю.

– Тогда ничего страшного, – сказал он. – «Дед» был под тех, кому надо было что‑то услышать. Если перестанут – не надо.

– Ты не жалеешь?

– О чём?

– О деде.

– Я деда никогда не видел, – сказал Огурцов. – Чего жалеть.

Это было его обычное прямое – и одновременно тонкое – мышление. Он не путался в слоях легенды, потому что для него эти слои не существовали. Он принимал то, что говорил я, как правду в конкретном моменте, и не вёл им счёт.

– Спокойной ночи, Сёма.

– Спокойной.

Я зашёл в школу. В подвале – тишина, спали почти все. Дёмин – у дальней стены, что‑то писал в блокноте при свете масляной лампы. Я подошёл.

– Майор.

– Капитан.

– Что пишешь?

– Заметки на завтра. План занятий с ротными.

– Покажи.

Он показал. Аккуратный почерк, столбик за столбиком: время, тема, задача, ожидаемый результат. Дёмин планировал, как будто строил мост.

– Это слишком подробно, – сказал я.

– Знаю. Сделаю короче, но сначала надо выписать всё. Иначе пропущу.

– Это правильный метод.

– Спасибо.

Он закрыл блокнот.

– Капитан.

– Да.

– Я сегодня в столовой называл тебя на «ты». Это нормально?

– Нормально.

– Я подумал – может, при ротных надо на «вы».