Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 89

– С обороной – то же самое, – сказал я. – Я не строю линию там, где её удобно строить. Я строю там, где её противнику тяжело обойти. Это часто разные места. Линия, удобная нам, – обычно прямая, по ровному рельефу, с хорошим обзором. Линия, неудобная противнику, – кривая, с опорными пунктами, с зазорами, в которые он соблазнится войти и в которых его будут простреливать.

– Узловая оборона, – сказал Корнилов.

– Да.

– Я читал.

Это было неожиданно. Я не знал, что про схему уже читают на уровне командиров полков.

– Где?

– В оперативном отделе фронта, – сказал Корнилов. – Циркуляр пришёл в октябре. Применяли на нескольких участках под Юхновом.

Я смотрел на него. Корнилов – лысоватый, читающий, командир первого полка – оказался первым, кто признался, что схему читал. Это была хорошая новость: значит, схема расходится не только в виде «штурмовых групп», но и под собственным именем.

– И как? – спросил я. – Применяли?

– Применяли, – сказал Корнилов. – Сначала плохо. Потом лучше. Сейчас – нормально.

– Что было плохо?

– Командиры пытались сохранить линию, как раньше, и добавить опорные пункты. Получалось много укреплений и мало смысла.

– Это типично, – сказал я. – Узловая оборона требует отказа от линии. Если линия остаётся – узлы становятся декорацией. Это первое, что нужно объяснить тем, кто будет применять.

– Так и не объяснили, – сказал Корнилов. – Я объяснил себе, потом своему батальону. Потом батальон передал дальше. Заняло полтора месяца.

– Полтора месяца – это нормально для метода. Быстрее не бывает.

– Я думал – быстрее, – сказал Гаранин.

– Думали, – согласился я. – Все думают. Потом убеждаются. Метод – это не приказ, который идёт сверху и выполняется. Это понимание. Понимание идёт снизу – через каждого командира, через каждый батальон. По‑другому не работает.

Безуглов наконец заговорил.

– Капитан. Вы меня извините. Я слушаю, и мне нравится. Но я – старый, мне сорок пять. Я воюю с финской. Я знаю всё это в общих чертах. Я и сам это делаю – не называя «узловой обороной». Просто делаю. Что вы мне можете дать?

Это был хороший вопрос. Я ждал такого вопроса от Безуглова – он смотрел так, как смотрят люди, которые умеют делать, но не умеют называть.

– Безуглов, – сказал я. – Вы делаете правильно. Это видно – за час разговора видно. Я могу вам дать одну вещь: язык. Способ называть то, что вы делаете, так, чтобы ваши подчинённые могли это повторить, не присутствуя при вашем мышлении.

Он смотрел.

– Это много?

– Много, – сказал я. – Когда командир делает по чутью – он делает только сам. Когда называет – делают за ним.

– Хороший аргумент, – сказал Шмыгалёв. – Я не вмешиваюсь в разговор, но это хороший аргумент.

Безуглов кивнул. Не сказал ни «согласен», ни «не согласен». Просто принял.

– Капитан, – сказал Корнилов. – Когда начинаем?

– Сегодня. С батальона Дёмина.

– Со своего?

– Со своего, – подтвердил я. – Батальон Дёмина – образцовый. На нём вы и ваши командиры увидят то, что я говорю, в реальном движении. Это лучше любых лекций.

– Когда увидим?

– Через три дня, – сказал я. – Дёмину нужно три дня – настроиться как комбат.

Корнилов кивнул.

– Хорошо.

– У меня просьба, – сказал я Шмыгалёву.

– Слушаю.

– На демонстрационные занятия – только командиры рот и батальонов. Не больше.

– Почему?

– Потому что взвод и отделение учатся через показ, а рота и батальон – через объяснение. Если на занятии будет рядовой состав – он увидит механику без понимания смысла. Командиры увидят смысл и потом сами объяснят своим механику. Это правильный порядок.

Шмыгалёв посмотрел на Шукшина. Шукшин кивнул.

– Принято, – сказал Шмыгалёв. – Капитан, вы свободны. Командиры – задерживаются.

Я козырнул. Вышел.

В коридоре – холодно. На стене висел расписание уроков – старое, школьное, с надписями выцветающим мелом: «1‑й класс: чтение», «2‑й класс: арифметика». Я постоял, посмотрел.

Чтение и арифметика. Хороший минимум для всех нас.

Дёмин нашёл меня в обед.

Я ел в столовой – той же школьной столовой, где когда‑то ели школьники. Каша, хлеб, кружка чая. Огурцов сидел напротив, ел молча. Дёмин подошёл, сел рядом со мной.

– Товарищ капитан.

– Майор Дёмин.

Он чуть скривил губы – это была его реакция на новое звание. Он ещё не привык. Я видел, как он сегодня надевал петлицы – это было утром, и он надевал их так, как человек надевает костюм с чужого плеча.

– Не привык?

– Не привык.

– Привыкнешь.

– Знаю.

Он взял миску, начал есть. Жевал без удовольствия – не от еды, от мыслей.

– Что в батальоне? – спросил я.

– Знакомился с ротными. Их трое: Кулик – командир первой роты, я перевожу его. Тарасов – второй. И новый, Воротынцев – третьей.

– Кулик и Тарасов согласны?

– Согласны. Воротынцев – посмотрим.

– Что за Воротынцев?

– Из соседнего батальона. Старший лейтенант. Воевал с июля сорок первого. Ранен трижды. Командир ровный, без блеска, но и без провалов.

– Это хорошо.

– Хорошо. – Он подумал. – Но у него нет привычки думать так, как мы.

– Так, как мы?

– Как вы и я, – сказал Дёмин. Подумал и поправился: – Как ты.

– Перешёл на «ты»?

– Если ты не против. Я майор, ты капитан, формально я выше, но это неправильно – называть тебя на «вы». Это обоим неудобно.

– Не против.

– Хорошо.

Он продолжил есть.

– Воротынцев, – повторил я.

– Я думал, как с ним работать. Решил – не давить. Пусть сначала посмотрит. Если поймёт – будет с нами. Если нет – попрошу заменить.

– Кого попросишь?

– Шукшина.

Я посмотрел на него.

– Ты уже наладил с Шукшиным.

– За одно утро.

– Когда успел?

– Утром в штаб ходил – формальности оформлять. Полчаса с ним поговорил. Он спросил – что мне нужно для батальона. Я сказал. Он записал.

– Просто записал?

– Просто записал. – Дёмин подумал. – Мне понравилось. Шукшин не отвечает «постараюсь» или «посмотрю». Он либо записывает, либо нет. Если записал – значит, будет.

– Это хороший человек, – сказал я.

– Знаю. Я по глазам видел.

Огурцов оторвался от каши.

– Тихие глаза?

– Тихие, – подтвердил Дёмин. – Очень.

– Это или хороший человек, или очень опасный, – сказал Огурцов. – В деревне у нас один такой был, староста. Глаза тихие. Половина деревни его боялась.

– Шукшин не староста.

– Тогда хороший.

Огурцов вернулся к каше.

Я смотрел на Дёмина и думал: вот он, утренний майор. За три часа уже наладил контакт с начальником штаба, поговорил с двумя своими ротными, оценил третьего, продумал стратегию работы с Воротынцевым. Это была скорость, которой я не ожидал.

– Дёмин.

– Да.

– Ты быстрее, чем я думал.

– В каком смысле быстрее?

– Перешёл в новое звание. Я думал – будешь тяжелее.

– Я и есть тяжелее, – сказал Дёмин. – Просто снаружи делаю лёгкое лицо. Так Рябов учил.

– Когда учил?

– На Дону. Не учил – просто сказал однажды: «Майорам положено лёгкое лицо. Тяжёлое лицо – для рядовых». Я тогда подумал, что это ирония. Сейчас понимаю – нет. Это правило.

Я думал.

Рябов сказал это Дёмину, а не мне. Странно. Хотя – не странно. Дёмин был рядом с Рябовым меньше, чем я, но Рябов видел в нём то же, что видел я. Видимо, Рябов тогда уже знал, к чему готовит Дёмина. Или просто говорил то, что думал, всем подряд, и Дёмин запомнил.

В обоих случаях – это был Рябов.

Я хотел сказать Дёмину что‑то про Рябова. Не сказал. Это было его, его связь, его память. Не нужно было её разбавлять моей.

– Ладно, – сказал я. – Через три дня – первое демонстрационное.

– Знаю.

– Что показываем?

– Ты решаешь.

– Я решаю с тобой.

Дёмин подумал.

– Тогда – взаимодействие в обороне. У нас задача формирующейся дивизии: их учат базе. База обороны – самое скучное и самое важное. Если показать, как обычная оборона превращается в узловую – это будет видно.