Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 77

– Это всё теория.

– Согласен, – сказал я. – Теория. Но у меня две недели практики с этой теорией – три отбитые атаки, сорок два человека в потерях за два месяца при ста восьмидесяти в строю. Это много или мало?

Пожилой капитан молчал.

– Много, – сказал я. – Но без схемы было бы вдвое больше.

Молчание.

– Попробуйте, – сказал я. – Один бой по схеме. Потом решите сами.

После занятия Чуйков появился на десять минут – зашёл, послушал хвост разговора, ушёл. Ничего не сказал. Это тоже было его стилем – смотреть молча и делать выводы.

Вечером я вернулся на позиции.

Дёмин доложил – спокойно, по делу. Без меня держали нормально. Тарасов провёл две вылазки, вернулся без потерь. Кулик укрепил левый фланг. Всё в порядке.

– Хорошо, – сказал я.

– Что в штабе? – спросил Дёмин. Не из любопытства – из профессионального интереса.

– Чуйков хочет распространить схему по другим ротам.

Дёмин думал секунду.

– Наша схема.

– Наша.

– Значит, работает достаточно, чтобы масштабировать.

– Значит.

Он кивнул.

– Хорошо.

Огурцов ждал с ужином – нашёл где‑то пшённую кашу, горячую. Это был хороший знак: горячая еда в Сталинграде в октябре была не само собой разумеющимся.

– Как Чуйков? – спросил он.

– Умный. Прямой. Матерится.

– Хороший командир?

– Хороший.

– Как Рябов?

Я думал.

– Нет. По‑другому хороший. Рябов был тихим – думал тихо, говорил тихо. Чуйков – громкий. Но оба принимают решения быстро. Это главное.

– Быстрые решения – это хорошо?

– На войне – да, – сказал я. – Медленное правильное решение хуже быстрого хорошего. Потому что пока принимаешь правильное – ситуация изменилась.

Огурцов ел и думал.

– Рябов бы согласился.

– Рябов бы именно так и сказал, – согласился я.

– Ты часто думаешь его словами.

– Знаю.

– Это хорошо, – сказал Огурцов. – Он правильно думал.

Мы ели молча. За стеной цеха – редкие выстрелы, вечерний фон. Ноябрь наступал – в воздухе чувствовалась та особая октябрьская сырость, которая через неделю‑две становится морозом.

Я думал о занятии. О двенадцати командирах рот. О пожилом капитане с усами, который сказал «это теория» – он попробует. Может, не сразу. Но попробует, потому что других вариантов в Сталинграде нет – всё что не работает, убивает быстро.

Война – жестокий учитель. Но учит надёжно.

– Ларин, – сказал Огурцов.

– Да.

– Он сказал – приходи, если придумаешь ещё что‑нибудь.

– Чуйков – да.

– Ты придумаешь?

– Наверное.

– Когда?

– Когда нужно будет, – сказал я.

Огурцов смотрел на меня.

– Это не ответ.

– Это честный ответ, – возразил я. – Я не придумываю заранее. Смотрю на задачу – думаю, что с ней делать. Придумывание приходит из задачи, не само по себе.

– Умно, – сказал Огурцов.

– Практично.

– Одно и то же.

– Нет.

– Ладно, – сказал Огурцов. – Не одно и то же. Но близко.

Он убрал миски, встал.

– Спокойной ночи.

– Спокойной, Семён.

Он ушёл.

Я сидел один. Ноябрь за стеной. Волга – в нескольких кварталах, я слышал её иногда по ночам, когда всё затихало. Большая, тёмная, холодная вода.

Через три недели начнётся «Уран».

Я знал это и не знал этого – в том смысле, что знал как факт из другой жизни, но не знал как сегодняшний день. Не чувствовал ещё.

Три недели – это много и мало одновременно. Много, чтобы успеть подготовиться. Мало, чтобы привыкнуть к тому, что будет после.

После «Урана» – перелом. После перелома – дорога к концу. Долгая, кровавая, но – дорога.

Тринадцать месяцев. Может, двенадцать – если считать точнее.

Я закрыл глаза.

Завтра – снова цех, стены, три метра вперёд.

Всегда завтра.

Через два дня после занятия до меня дошли новости – через Дёмина, который умел собирать информацию из воздуха.

– Говорят, несколько рот попробовали схему, – сказал он вечером.

– Какой результат?

– По‑разному. Одна – хорошо. Прошли два коридора, которые раньше не могли взять три дня. Ещё одна – половину сделала правильно, половину – по‑старому. Третья – не пробовала ещё.

– Пожилой капитан с усами – он пробовал?

– Это из какой роты?

– Не знаю номер. Скептик был – сказал «теория».

Дёмин подумал.

– Наверное, та, что не пробовала ещё.

– Попробует, – сказал я.

– Откуда знаешь?

– Потому что он думающий человек, – сказал я. – Скептики бывают двух видов: те, кто не думает, и те, кто думает слишком тщательно. Первые никогда не пробуют. Вторые – пробуют, когда проверят логику.

– Вы его логику объяснили.

– Объяснил. Он сейчас проверяет внутри.

– Долго будет проверять?

– Не долго, – сказал я. – В Сталинграде долго не проверяют. Жизнь торопит.

Дёмин кивнул.

– Логично.

– Я вообще логичный, – сказал я.

Дёмин посмотрел на меня с лёгким удивлением. Это была чужая фраза – огурцовская. Я и сам не заметил, как она встроилась в речь.

– Огурцов так говорит, – заметил Дёмин.

– Знаю.

– Вы становитесь похожи.

– Хорошо, – сказал я. – Огурцов правильный человек.

Дёмин ушёл. Я сидел и думал о том, что сказал: хорошо, что становимся похожи. Это не было случайной фразой. Огурцов за полтора года стал чем‑то вроде меры – не умом, не храбростью, а чем‑то другим. Способностью видеть суть. Говорить одним словом там, где другие тратят двадцать. Держаться – не потому что не чувствует, а потому что умеет чувствовать в нужный момент, а не постоянно.

Рябов это тоже умел.

Может, это и есть то, что я ищу в людях вокруг себя – и что они ищут во мне. Не тактику, не знания. Способ существовать на войне так, чтобы война не съела то, что в тебе главное.

Кулик нашёл меня утром следующего дня.

– Товарищ капитан. Из соседней роты передали – спрашивают про схему. Хотят разобраться подробнее.

– Кто именно?

– Командир роты. Капитан Бережной.

– Тот, с усами?

Кулик подумал.

– Не знаю про усы. Сказали – Бережной.

– Скажи, пусть приходит вечером. Здесь объясню.

Бережной пришёл вечером – один, без сопровождения. Капитан лет сорока пяти, плотный, действительно с усами. Сел без приглашения – это мне понравилось.

– Ты объяснял два дня назад, – сказал он. Без «товарищ капитан» – просто так. Это тоже понравилось.

– Объяснял.

– Я не верил.

– Знаю.

– Потом подумал, – сказал он. – Логика правильная.

– Правильная, – согласился я.

– Хочу попробовать. Но есть вопрос.

– Спрашивай.

– Вот здесь, – он развернул небольшую схему, свою, от руки, – у меня двойной коридор. Шириной метра четыре. Если пускаю три группы параллельно – они будут мешать друг другу.

Я смотрел на схему. Он был прав – четыре метра это меньше, чем нужно для нормального параллельного движения трёх групп.

– Тогда не три – две, – сказал я. – Одна идёт, вторая прикрывает и ждёт. Когда первая прошла или нашла позицию – вторая движется.

– Это медленнее.

– Медленнее, – согласился я. – Но в узком коридоре быстрота убивает. Там нет пространства для ошибки.

– Понял. – Он смотрел на схему. – А вот здесь – помещение с двумя входами. Если использую оба – немцы зажаты. Но у меня нет людей на два входа одновременно.

– Есть, – сказал я. – У тебя рота – это сколько штыков?

– Около шестидесяти.

– Шестьдесят делится на две группы по тридцать – это не мало. Тридцать человек на один вход, тридцать на другой – одновременно, по сигналу.

– Сигнал как?

– Свисток, выстрел в воздух, условный крик – как договоришься со своими. Главное – одновременно. Если с задержкой хотя бы в три секунды – те, что вошли первыми, берут огонь на себя.

Бережной записывал – в тот же блокнот, где была его схема. Писал аккуратно, быстро.

– Ещё, – сказал он. – Про гранату первой – понял. Но у нас иногда нет гранат. Что тогда?