Отсюда и до победы! Трилогия (СИ) - Обломов Василий - Страница 75

Я смотрел на него. За год он изменился ещё – не так резко, как в первые месяцы войны, но изменился. Что‑то в осанке стало другим: не напряжённее, а устойчивее. Как дерево, у которого корни наконец дошли до нужной глубины.

– Как у вас? – спросил я.

– Держимся. Тяжело, но держимся.

– Штурмовые группы используете?

Он чуть удивился.

– Откуда знаете?

– Логика города, – сказал я. – Сами дошли?

– Сам. Попробовал – работает.

Я смотрел на него и думал: вот. Он сам дошёл до того же вывода – без подсказки, без объяснения. Просто смотрел на задачу и думал. Это и был результат всего, что я показывал ему с июня сорок первого.

– Правильно дошёл, – сказал я.

– Знаю, – сказал он. Без самодовольства – просто констатация.

Он уходил, и я не стал задерживать. Пусть идёт. У него своя работа, у меня своя.

Огурцов смотрел ему вслед.

– Вырос, – сказал он.

– Вырос.

– Это ты.

– Это он, – поправил я. – Я только показывал.

– Это одно и то же, – сказал Огурцов.

– Нет. Но спасибо.

Городской бой имеет особое свойство: он убивает время. Не в том смысле, что идёт медленно – в том смысле, что дни теряют различие. Каждый день – цех, коридор, стена, граната, три метра вперёд, снова стена. Запоминаешь не дни, а моменты. Тот угол, за которым не ожидали. Тот пролом в стене, который открыл неожиданный сектор. Ту минуту тишины, когда обе стороны одновременно перезаряжаются.

Тетрадь пополнялась. К концу сентября там было тридцать шесть. Я перестал смотреть на число каждый раз – просто добавлял и закрывал. Это тоже защита.

Один раз Огурцов спросил:

– Сколько теперь?

– Не считай, – сказал я.

– Почему?

– Потому что число – не главное. Каждый отдельно.

– Но ты знаешь число.

– Знаю. Но думаю о каждом отдельно.

– Это возможно?

– Приходится, – сказал я.

Он думал.

– Это тяжело.

– Да. Поэтому и записываю. Чтобы не держать всё в голове одновременно. Записал – отдельно. Нужно вспомнить – открыл.

Огурцов помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Я думаю о Рябове. Каждый день.

– Я тоже.

– Ты думаешь о нём как о голосе, – сказал Огурцов. – Я заметил. Ты иногда говоришь вслух что‑то – и это звучит как он.

Я посмотрел на него.

– Это плохо?

– Нет. Хорошо. Он правильно говорил. Пусть продолжает говорить.

Это было точно. Рябов продолжал говорить – через то, что я помнил, через то, как принимал решения. «Носи правильно». «Как будто это не удивительно». «Важно то, кем останешься после». Эти слова жили дальше – не как цитаты, а как рамка, внутри которой думаешь.

– Живёт, – сказал я.

– Живёт, – согласился Огурцов.

Немцы атаковали снова в конце сентября – три атаки за два дня. Мы отбили все три. Тетрадь прибавила три имени. Тридцать девять теперь.

Я записал и закрыл.

Дёмин сказал после третьей атаки:

– Они учатся.

– Учатся.

– Медленно.

– Медленно. Но учатся. Нельзя расслабляться.

– Я не расслабляюсь.

– Знаю. Говорю для тех, кто может.

Он посмотрел на меня.

– Таких нет.

– Откуда знаешь?

– Слежу, – сказал он просто.

Это было неожиданно – Дёмин следил за людьми батальона. Не по приказу, сам. Это была та работа, которую когда‑то делал Зуев, только по‑другому: не записывал, не докладывал – просто знал.

– Хорошо, – сказал я.

– Да, – согласился он.

Октябрь начался так же, как закончился сентябрь: цех, стены, три метра вперёд. Но что‑то менялось – медленно, почти незаметно. Немцы давили меньше. Не потому что сдались – что‑то происходило в общей картине, которую мне не было видно отсюда, из цеха.

Я знал что.

Знал, что в ноябре будет «Уран». Знал, что кольцо замкнётся. Знал, что это перелом.

Держал внутри – как всегда. Работал каждый день, думал про сегодня, иногда позволял себе думать про завтра. Не дальше.

Однажды вечером Огурцов сказал:

– Здесь тяжелее, чем было раньше?

– По‑другому тяжело, – сказал я. – Раньше физически. Здесь – и физически, и ещё как‑то. Стены давят.

– Замкнутость.

– Да. В поле – горизонт. Здесь – стены. Это разное давление.

– Ты держишься.

– Держусь. Потому что есть задача. Задача помогает.

– Всегда?

– Всегда. Пока есть задача – есть куда смотреть.

Огурцов думал.

– Хорошо устроен, – сказал он. – Некоторые без задачи рассыпаются.

– Ты не рассыпаешься.

– Я думаю о корове, – сказал он серьёзно. – Это тоже задача.

Я посмотрел на него.

– Маруська.

– Маруська. Живая, наверное. Корова дождётся.

– Дождётся.

Это был разговор, который мог показаться странным – о корове, когда вокруг Сталинград. Но именно это держало Огурцова: конкретная, живая, понятная цель. После войны, сделанное маленьким и осязаемым.

У меня нет Маруськи. У меня счётчик: тринадцать месяцев. Берлин в мае сорок четвёртого. Это тоже конкретно – просто другого рода.

Наверное, достаточно.

Дальше – само придёт.

Тринадцать.

Ноябрь приближался медленно и неотвратимо – как все важные вещи на этой войне. Я знал, что он принесёт. Знал в общем: операция «Уран», окружение Паулюса, перелом. Детали не знал – детали никогда не знал заранее. Кто именно, когда точно, какой ценой.

Детали платились людьми.

В первых числах октября нас переместили – наш участок цеха расширился к северу, мы заняли ещё один пролёт. Это была маленькая победа: три метра земли, покрытой промышленной сажей и осколками. Но в Сталинграде мерили именно так.

Дёмин прошёлся по новому участку, осмотрел.

– Здесь уязвимое место, – сказал он. Показал на угол, где кровля провалилась и образовалась дыра. – Сверху можно зайти.

– Видел, – сказал я. – Что предлагаешь?

– Поставить наблюдателя. И заминировать подход сверху.

– Наблюдателя – да. Минировать сложно – кровля нестабильная, сами зацепим.

– Тогда растяжки, – сказал он. – Не мины. Просто сигнал.

– Хорошо. Займись.

Он занялся. Это был Дёмин в лучшем виде: увидел проблему, предложил решение, получил одобрение, сделал. Без лишних слов, без лишних вопросов. Рябов был бы доволен.

Я думал о Рябове часто – не скорбно, просто думал. Иногда в момент принятия решения ловил себя на том, что спрашиваю внутри: а Рябов как бы решил? Обычно ответ приходил сам – из того, что помнил. Это был хороший инструмент. Странный – но хороший.

Кулик однажды сказал мне:

– Товарищ капитан. Люди говорят – вы стали немного похожи на Рябова.

– Как именно?

– Говорите коротко, – сказал Кулик. – И когда думаете о чём‑то – лицо такое же, как у него было.

– Какое?

– Как будто чуть внутрь смотрите. Не наружу.

Я думал об этом потом. Не обиделся и не обрадовался – просто думал. Рябов остался – не в виде памяти, которая тускнеет, а в виде чего‑то рабочего. Привычки думать. Способа смотреть на задачу. Это было правильным видом бессмертия – не памятник, не история, а живой метод.

Огурцов тоже слышал про это от Кулика.

– Кулик прав, – сказал он.

– Ты тоже видишь?

– Вижу, – сказал он. – Не плохо. Рябов правильно думал. Если часть этого перешла – хорошо.

– Только часть, – сказал я. – Остальное – я сам.

– Само собой, – сказал Огурцов. – Ты тоже правильно думаешь. Просто теперь чуть больше.

Это было лестно – по‑огурцовски: без торжественности, просто констатация факта.

Середина октября принесла усиление немецкого давления. Они поняли что‑то – не знаю что именно, но что‑то изменилось в их тактике. Перестали использовать большие группы, начали работать маленькими – по три‑пять человек, быстро, неожиданно. Это было зеркало нашей схемы: они тоже перешли на штурмовые группы.

Учатся, как и говорил Дёмин.

Я скорректировал схему – не отказался от неё, но добавил уровень: теперь группы работали не только вперёд, но и держали фланги. Стало медленнее, но надёжнее. Тарасов освоил новый порядок быстро – быстрее, чем я ожидал. Его урок из Петрово давал результат: теперь он думал прежде, чем двигался.